В галерее было выставлено множество работ Эйдана, и он рассчитывал на благосклонные рецензии.
К открытию Эйдан оделся в черную рубашку и черные джинсы, а Вероника – в черные кожаные брюки и черный свитер, который купила, отлучившись на несколько часов за покупками на Ораниенбургерштрассе.
– Ты великолепна, – восхищенно воскликнул он, целуя ее. Пешком они направились из гостиницы в галерею. Эйдан волновался из-за выставки, его волнение передалось Веронике. На открытие обещал прийти самый влиятельный арт-критик Берлина.
Едва Вероника с Эйданом оказались в галерее, как ее владелец, Карл, сообщил, что ему звонили из одного музея в Испании по поводу приобретения некоторых работ, и такой же запрос поступил из Гамбурга. Выставка могла сыграть решающую роль в карьере Эйдана, поэтому он был особенно рад, что в эти минуты Вероника рядом с ним.
Галерея быстро наполнилась посетителями, подали легкие закуски, играла музыка, заинтересованную толпу составляли главным образом ценители искусства. Прибыли художники и коллекционеры из Италии, Испании и Англии, пришел критик, которого ждал Эйдан, и похвалил выставку.
Эйдан был звездой вечера, его работы обсуждали и превозносили. В какой-то момент Вероника, оглядевшись, вдруг осознала, что большинству собравшихся в зале от двадцати до тридцати с небольшим лет – словом, среди зрителей ее ровесников не оказалось. Она вдруг почувствовала себя безнадежно старой и задумалась, не выглядит ли она нелепо в брюках из черной кожи. Волосы она распустила по просьбе Эйдана.
Ей вспомнилось английское выражение «закосить под девочку» – так говорили о женщинах в возрасте, одевающихся на молодежный манер. Вероника надеялась, что не выглядит молодящейся старухой.
Тем не менее она разительно отличалась от людей, окружающих Эйдана. Это не раздражало и не злило ее, она просто любила его и радовалась, что она здесь, однако этот вечер отрезвил ее, напомнил, в каких разных мирах они живут. Ей было интересно и весело, однако она постоянно помнила, что она здесь чужая, и гадала, сумел бы Эйдан прижиться в ее мире или нет.
При желании он смог бы, но весь он, казалось, состоял из острых углов и твердых мнений, и не собирался изменять себе ради других. Вероника уважала его за эту цельность. Она задумалась, способен ли он вообще радоваться жизни в ее мире – при всем его недоверии к богачам и презрении к традициям, смысла в которых он не видел. Он соглашался терпеть лишь то, что он считал честным, неприкрашенным и реальным.
