Они считают, что можно вытаскивать тебя из шкафа всякий раз, когда им надо, чтобы ты утешила их или расхлебала заваренную ими кашу, а потом, когда все уладится, запихивать тебя обратно. Как пылесос, – добавил он, и она засмеялась, представив себя в виде пылесоса.
– Вот именно, – согласилась Вероника. – Слушать их было невыносимо. Им нет до меня никакого дела. До них даже не доходит, что и у меня есть чувства. Они думают, что я робот. Не желают даже, чтобы я снова рисовала – уверены, что в этом нет смысла, зачем утруждать себя?
– Ну, а я хочу, чтобы ты снова начала рисовать.
И считаю, что ты снова должна начать писать портреты.
– Я как раз думала об этом, – призналась она, не упоминая о Николае. Вряд ли Эйдан одобрит то, что она согласилась написать именно этот портрет.
– Когда возвращаешься? – жалобно спросил он.
– Пока не знаю. Нам с Тимми еще надо дать свидетельские показания для суда.
Джульетта дала показания несколько дней назад, до отъезда во Францию, и сообщила остальным, что вопросы показались ей нудными, а их цель – сомнительной.
По настоянию Брайана, Джой предостояло дать показания дома, в Лос-Анджелесе.
– Как только с показаниями будет покончено, я смогу вернуться.
– Только поскорее, пожалуйста, – попросил он грустным голосом. О ее состоянии, домах и картинах Эйдан перестал заговаривать еще за неделю до ее отъезда из Парижа, и Вероника надеялась, что со временем он примирится с этим обстоятельством или просто забудет о нем.
Они закончили разговор, но Вероника продолжала думать о дочерях и о том, что услышала от них сегодня.
Теперь она даже не представляла, сможет ли рассказать об Эйдане, если выяснилось, что дочери считают ее настолько старой, что не представляют, зачем ей встречаться с кем-нибудь, и уверены, что она должна до конца жизни куковать в одиночестве. И что же ей делать? «Да, и кстати… У меня есть любимый человек на одиннадцать лет моложе меня, и мы с ним подолгу не вылезаем из постели…» После сегодняшнего разговора за ужином сказать девочкам такое немыслимо.
Скрывать существование Эйдана ей претило. Но ведь дочери недвусмысленно дали ей понять, что ее жизнь их не интересует – мало того, у нее вообще не должно быть ни насыщенной жизни, ни увлечений, ни мужчины. Только путешествия, друзья и они, дети. По-своему девочки любили ее, но в своем эгоизме никогда не задумывались о том, что нужно ей. В этом они мало чем отличались от своего отца, который всю жизнь считался лишь с самим собой и своими желаниями.
