А значит что?
А значит, требуется двигаться в том же направлении!
И желание самой Драконяши попытаться врубить мозг сейчас как-то не в тему.
Потому я скольжу вверх по изгибающемуся, тонкому, одуряюще пахнущему телу, и вместе со мной скользят мои руки, задирая платье выше и выше.
Распаковывая конфету.
Полупрозрачная ткань, которая на этом гребанном коконе сверху прицеплена и походит на легкие стрекозиные крылья, ложится на лицо Драконяши, словно вуаль. И я замираю, вглядываясь в широко распахнутые глаза и тревожно раскрытые губы.
Она тяжело дышит, сжимает пальчиками края платья возле головы, словно последний оплот добродетели, а я…
А похер, потом сниму!
Жадно прижимаюсь к раскрытым губам прямо сквозь нежную прозрачную ткань, и ощущаю себя так, словно невинную невесту беру в первую брачную ночь. Или спящую царевну, укрытую фатой. Она стонет, пытается отвечать, дышит со мной в унисон, тряпка между нами сминается, я зверею, дергаю ее вниз, несмотря на слабое сопротивление судорожно сжатых пальчиков…
— Я-а-а… — урывает момент Драконяша, опять пытясь думать.
И в следующее мгновение сладко и обреченно стонет мне в рот. Я не собираюсь ее больше слушать. Хватит уже, хватит, бля!"
"И без того весь мозг выела мне, по чайной ложке вытащила.
Целую, долго и жадно, вылизываю ее, упиваясь вкусом и с каким-то непонятным, диким восторгом ощущая, что она — еще круче, чем в помнил в прошлый раз. Что она — еще слаще! Еще острее! Это же… Это же сколько кайфа будет…
Понимание, что мы в самом начале, что впереди вагон всего интересного, такого, о чем я, может, даже и не представлял в своих ежедневных дрочильных мечтаниях, будоражит кровь предвкушением кайфа.
А оно, как известно, иногда гораздо круче самого кайфа.
Тонкие ножки, судорожно сжатые вокруг моих бедер, рывок, не отрывая взгляда от ее безумных удивленно распахнутых глаз… Тихий, сладкий-сладкий стон и невольное движение навстречу.
И я умираю. Просто умираю от удовольствия.
Он горячей, жадной потребности испробовать ее до конца, долго, долго, долго, словно деликатес, который тянешь изо всех сил, чтоб насладиться по полной.
— Ах… — она не выдерживает моего дикого взгляда, отворачивается, жалобно сомкнув пухлые губки, и я тут же использую предоставленную мне возможность: жарко впиваюсь в покорно подставленную шею, кусаю мочку уха и дышу, дышу, дышу ее возбуждающим запахом, таким невинным и таким порочным одновременно.
Выхожу и врезаюсь опять во влажную глубину, выбивая еще одно тихое “ах”. И еще. И еще.
