Я смотрю лишь на ее поведение, как она обуздает толпу, как направит ее, я хочу, чтобы тьма, которую я увидел в ее голубых глазах, расплескалась, вырвалась наружу разрушающим потоком. София сминает одну из вырезок, я вижу, как ее спина напряжена, а рука с силой сжимает клочок бумаги.
Будто это личное."
"Я вижу, как ее плечи немного дрожат, и в какой-то момент я не слышу, что она говорит, но она будто отдает приказ, будто открывает запертые двери, она выпускает тьму. Трое мужчин подходят к Джозефу, я знаю, что они выберут.
Один из них берет канистру и поливает и так облитое тело бензином, стараясь не упустить ни одного дюйма кожи.
Молодец, верный выбор.
Второй наклоняется и поднимает металлическую зажигалку. Жаль, из-за расстояния я не вижу страха в глазах господина Дункана, я уверен, он прекрасно пахнет, страхом вперемешку с топливом. Жаль, я не вижу его осознания, он до последнего думал, что выберется, что все его преступления сойдут ему с рук, он сможет заниматься этим вечно. Но сейчас заканчивается его эпоха.
Сейчас, когда загорается огонь от кремня зажигалки. Джозеф пытается отвернуться, он больше не просит прощения, он понял, что его тут не простят. Мужчины делают шаг назад, и средний из них немного подбрасывая серебристый металл, броском направляет его к ногам педофила.
Он загорается будто рождественская елка, будто гирлянду вставили в розетку. Огонь моментально охватывает его тело. Волосы на груди, ногах и пахе расплавляются от высокой температуры. Говорят, что самая болезненная вещь – это сгорание заживо.
Я не верю в эти сказки. Во-первых, нельзя проверить, во-вторых, человеческий организм отключается от болевого шока раньше, чем догорит, если догорит. Но в нашем случае – догорит. Люди подходят и под крики бросают газетные вырезки в огонь, будто стараясь увеличить пламя.
Уважаю такую находчивость.
Последний крик доносится до моих ушей, последний раз я слышу вопль и наступает тишина. Канистра сверху подает порции топлива, помогая огню не затухать. Сейчас я совсем не смотрю на господина Дункана.
Сейчас я смотрю на расслабленные плечи милой Софии, будто она сожгла свои проблемы вместе с этим телом. Ее рука расслабляется и на траву падает скомканная газетная вырезка. Джозеф больше не кричит: тишина, прекрасная тишина, которую я так люблю.
София оборачивается и смотрит прямо на меня через тонированное стекло. Если бы она видела, то наши взгляды бы встретились. Я вижу, как она кивает, на губах появляется легкая улыбка.
