Мать, как и дед, умерла очень рано, меня воспитывал отец и его русская жена, – отхлебнув ещё пива, продолжал он. – А мой отец – тот самый бюргер, что седьмая вода на киселе жене Романова и от которого мне достался титул маркграфа. Я рос в маленьком городке близ Боденского озера, недалеко от проданного моими предками аббатства. И понятия не имел ни о каком Ноймане и его кладе, да и о Романове не больше, пока однажды не приехал его внук.
– Это по какому же делу?
– Официально, конечно, по каким-то незначительным родственным делам бабки.
А на самом деле они уже знали и про меня, и про клад. И, Зверь, конечно, приехал с ним, хотя о своём родстве пока и не заявлял, – он поковырялся в блюде с поджаренными колбасками и капустой и отложил вилку. – Вы только не поймите неправильно, всё же мне было всего десять лет. Но это была… любовь с первого взгляда, – он вздохнул. – В лучшем смысле этого слова. Для меня, рыхлого паренька из скучной немецкой глубинки, Зверь был как римский гладиатор на арене, как бог, спустившийся с Олимпа, как киногерой.
Отчаянный авантюрист и благородный негодяй. Смесь смертных грехов и рыцарства в блестящих доспехах. Я не просто везде ходил за ним по пятам, я его боготворил.
Я усмехнулся. Мне ли не знать. Но с такой харизмой и талантами, как у Андрея, и можно было стать или королём, или мошенником.
– А Романов младший?
Теодор сморщился.
– Мерзкий, скользкий и очень жадный. Он всё кичился своим происхождением, дипломатическим статусом и какими-то регалиями. А в итоге сказал про меня «порешим говнюка и дело с концом».
Я хорошо говорил по-русски, но по-немецки всё же лучше. И, когда случайно услышал их разговор, подумал, что неправильно понял. Я был так счастлив, когда спустя год-полтора за мной приехал Зверь и увёз. В Австрию. Лично. Только потом я понял зачем: спрятал от Романова, который не хотел ни с кем делить найденное. Потом погиб Романов. А потом… и Зверь.
Он замолчал. Стиснул зубы – на бледном худом лице играли желваки. Но всё, о чём он молчал, я и так видел. Как тяжело он переживал его смерть.
Как страдал. И как… меня ненавидел. А может, ненавидит и до сих пор.
– Теодор, мне не легче, поверь.
Он поднял на меня глаза. Почти прозрачные, блестящие от слёз.
– Это я уже пережил. Хоть и не сразу. Даже не пережил, задушил. Остыл. Заставил себя смириться, поверить. Ведь он рассказывал мне о вас, как о друге, который лучше, чем он. Которому он доверял больше, чем самому себе. Я ничего не забыл. Благодаря Зверю я стал тем, кем стал.
