Только кто бы сомневался, что забота о дочери – последнее, что её интересует.
– Дай-ка подумать, – застёгивала Татьяна Владимировна кофточку. – Может потому, что люблю её? А с тобой она так же, как и со своим отцом, обречена?
Я опустил голову и выдохнул. У нас явно разное понятие о заботе.
– Не пудри девчонке мозги, Арман, – продолжала она, пока я крошил зубы, стиснув их так, что свело челюсть. – Ты не хуже меня знаешь, чем это закончится. Тебя предали все. Твой бестолковый безопасник, что вечно узнаёт всё позднее всех.
А знаешь, почему? Потому что давно работает не на тебя. Твой любвеобильный губернатор, который столько лет пользовался твоими деньгами и водил тебя за нос. А теперь ещё и трахает твою певичку. Поди скучаешь по ней, да? А уж про твоего друга Андрея, ныне почившего, я и вообще молчу. До сих пор подтираешь за ним дерьмо и его дерьмом утираешься.
Я засунул руки в карманы и глянул на неё исподлобья.
– А ты-то откуда так осведомлена? – усмехнулся я.
– Хотя нет, я же знаю, у тебя же есть один знакомый следователь.
– Вообще-то я одно время была за ним замужем.
– Да, да, тот самый Иванов, – кивнул я. – У тебя всё?
– Нет, – усмехнулась она. – Я же самого главного не сказала. Твоя драгоценная жена тоже тебя предала. Она встречается с Теодором Бломбергом. И не удивлюсь, если уже переспала.
– Они друзья, – дёрнулся я. Такое желание было её ударить.
– Да, ладно, – как фокусник достала она из папочки на столе лист и припечатала к столу.
И я чуть не задохнулся от боли. На карандашном рисунке такими знакомыми точными штрихами и мягкими тенями, растушёванными мизинцем, был изображён Тео с обнажёнными плечами в таком же ракурсе, как на рисунке со мной, когда я подмял её под себя. И лицо его искажала гримаса тоже та самая «за миг до неминуемой разрядки».
– Тихо, тихо! – упёрлась Воскресенская ладонью мне в грудь, когда я отбросил лист, и легонько похлопала. – Дыши, дыши. А ты, наивный, думал, она и правда ушла подумать и разобраться в себе? – сделала она «глазки» и жалостливо ими похлопала.
– Бедняжка. Нет, милый, она ушла, потому что нашла кого помоложе и поинтересней. Да, да.
Я снял с груди её руку и сжал до хруста. Нет, это просто рисунок. Просто воображение художника. Просто… но я не находил слов."
"– Я боли не боюсь, Арман. Мы с ней, считай, подружки, – даже не попыталась освободить Воскресенская кисть, но я отпустил сам.
