Позвонил с дороги Галине Никитичне, спросил с тревогой:
– Ну что? Катя уже родила?
– Да, родила. Поздравляю тебя, папаша. Дочка у тебя, здоровенькая, крепенькая. Вес три восемьсот, рост пятьдесят четыре. Молодец, хоть тут постарался.
– А Катя… Катя как себя чувствует?
– Да тоже нормально. Ее в палату перевезли, скоро и девочку к ней положат. Вместе будут до выписки.
– Мне можно на нее посмотреть? Катя к окну подойти сможет?
– А ты уже в Синегорске, что ль?
– Да, почти… Скоро подъеду. Я Кате пытался позвонить, но она не отвечает.
– Так спит, наверное… Умаялась ночью-то… И пусть спит, не тревожь ее пока.
– Выходит, я зря приеду?
– Пока да, зря… Я и не думала, что ты с утра помчишься.
– Так вы ж мне сами звонили… Просили, чтоб я приехал!
– Ну да, звонила. Я не в себе была. Только тогда успокоилась, когда узнала, что у Катьки все хорошо. Так хорошо уснула, а ты меня разбудил, окаянный! И ты к вечеру приезжай, тогда и увидишь Катю. Меня тоже не буди больше, я сильно перенервничала, давление поднялось.
Давай, милок, потом поговорим… Потом… Сплю я…
Телефон булькнул – Галина Никитична первая нажала на кнопку отбоя. Он чертыхнулся, притормозил, чтобы развернуть машину. А ведь почти доехал… Все дела бросил, помчался как идиот! Глянул на часы, сообразил быстро – можно еще на встречу с клиентом успеть."
"И полетел назад так же быстро, стараясь по дороге переформатировать себя на работу. Да, вот такая у него теперь жизнь. Фигаро там, Фигаро здесь. Везде надо успеть, всех ублажить. Отдать внимание и заботу.
И деньги заработать успеть. Скакать ловким зайчиком туда-сюда. И не сметь произнести даже в мыслях спасительное – беги, заяц, беги… Потому что бежать некуда. Доченька у него ночью родилась! Первая доченька!
Катю выписали через четыре дня. Встречали ее из роддома вместе с Галиной Никитичной. Ну, еще подруги Катины пришли, с работы две сотрудницы. Разглядывали его с интересом. Но ему было все равно – пусть разглядывают.
Катя выглядела счастливой, сияла глазами. Но ему показалось – изменилось в ней что-то неуловимо.
В голосе, в посадке головы, даже в сиянии глаз. Раньше они были чистыми, как небо, а теперь стали глубокими, как морская синь. И взгляд стал слегка снисходительный, будто она теперь знает то, чего он не знает, не понимает. И на него глянула со снисходительной улыбкой, и гордо вложила ему в руки кружевной сверток. И он принял его, не дрогнув. Даже не ощутив никакого сентиментально щемящего чувства – мол, я теперь отец…
Ну да, отец.
