Его любимая кукла

Она снова видела его, снова могла дышать его запахом… снова могла говорить с ним… Но не могла придумать ни фразы, чтобы поприветствовать первого гостя.

– Здравствуйте, – выдавила из себя Арина, замирая в трёх ступенях от гостиной. Спуститься ниже не могла бы заставить себя даже под страхом смертной казни. – Добро пожаловать к Елизавете Горянской.

К моменту, когда на сотовом Романа раздался звонок с неизвестного номера, он уже почти отчаялся в своих поисках. Номер телефона Арины не отвечал все дни, что он пытался до нее дозвониться.

Он возненавидел фразу, что раз за разом говорил ему механический голос: «абонент недоступен». Недоступен… слова, звучащие, словно приговор. Словно наказание за что-то.

Следов Арины не могли найти ни Паша, ни один из нанятых им детективов. Она исчезла, словно ее никогда и не было на земле. И никакие деньги, за которые, как он думал, можно купить почти все, не помогали ее обнаружить.

Он снова стал плохо спать. Постоянно прислушивался – не раздастся ли звонок, который сообщит ему что-то хорошее.

Постоянно ждал. Вся его жизнь превратилась в одно сплошное ожидание. И терпение. Снова – терпение. Только теперь не в том, чтобы забыть ее, а в том, чтобы вспомнить. Увидеть и вспомнить все, что ему способна была дать она одна.

Если бы захотела.

Он не знал, захочет ли она его видеть. Не знал, что она чувствует. Не знал, где среди всего, что произошло между ними – правда, а где – ложь. Зато знал, что она нужна ему. И что должен сделать все, чтобы показать ей, что и он нужен ей тоже.

Беречься больше не было никакого смысла. Он уже потерял все, что только мог потерять. А вот обрести заново у него ещё была возможность. Пусть даже она лгала ему, пусть даже не доверяла. Но, в конце концов, Паша был прав – он, Роман, не был с ней до конца откровенен тоже. Этого понятия, если разобраться, между ними не существовало вообще. Что она знала о нем и его прошлом? Ничего. Что он знал о ней и причине ее поступков? Ничего тоже. Но то, как чувствовал себя, когда она была рядом – единственное, что по-настоящему имело значение.

Потому что рядом с ней он ощущал себя живым. Нужным. Желанным.

Потому что то, как она отдавалась ему, не могло быть фальшью. И за эту мысль он отчаянно цеплялся все эти дни, надеясь на то, что теперь, когда Каневский мертв, все может быть иначе.

Он не желал ворошить былое, но понимал, что должен будет многое объяснить ей. И что многое хочет знать сам. О ней. О ее сыне. Обо всем, что ее касается.