Тем не менее, он успел побриться, переодеться и, очевидно, принять душ, потому что пряди волос, зачесанные назад, все еще оставались влажными.
— Привет… — пробормотала я, прижимая к себе яблоко. Поднос Егор успел убрать.
— Привет… — хриплым эхом откликнулся Кир.
— Я приношу одни неприятности?..
— Ты приносишь одну лишь радость, девочка… — выдохнул он, прижимаясь своим лбом к моему. — Без тебя теряется весь смысл существования… Ты ведь и сама все поняла, верно?
Утвердительно кивнула. Как тут не понять, после того, что пришлось испытать и почувствовать?
— Я звала… звала, а тебя все не было, — шептала самую правдивую правду вселенной.
— А потом ты пришел, и словно нашлось то, что давно потерялось. Что я искала всю жизнь, пытаясь разглядеть в тысячи лиц. Не теряйся больше, пожалуйста.
— Ни за что, — твердо пообещал Кирстен.
Потом мы целовались, упоительно сладко и долго. А когда дыхание закончилось, просто сидели обнявшись, и не было во всех мирах такой силы, которая могла нас разъединить.
Хотя, вру. Была.
— Не время творить безобразия, когда магия в опасности, — внезапно ожила Мура.
Как обычно, не вовремя.
Мне-то что, я привычная. А вот лорд директор повел себя очень странно. Объятия стали крепче, взгляд похолодел, а между бровей появилась суровая складка.
— Здесь кто-то есть, — настороженно произнес он.
Ясное дело есть: я, мой любимый и моя же «почтенная», но не в меру болтливая подельница. Чтоб ее в следующем воплощении заклятье немоты настигло.
Впрочем, Мура удивилась не меньше Марвелла.
— Евка… Евушка! — заголосила она. — Что ж делается-то, а? Лорд твой мохнатый неужели меня услышал?
И вот что ей на это ответить? Она, может, магическим гримуаром больше тысячи лет уже подрабатывает, а я меньше месяца, как сан ведьмы приняла. И кто из нас знать обязан?
— Что должен слышать «твой мохнатый лорд»? — голосом, подрагивающим то ли от напряжения, то ли от сдерживаемого смеха, поинтересовался Кирстен, причем, почему-то снова у меня, и посмотрел так внимательно-вопросительно.
Я пожала плечами. Не я кашу запаривала, не мне ее и размешивать.
— Вот что любовь-то животворящая делает, — продолжала позорить меня Мура. — И на простынях белых не леживали, и во страсти в единое целое не сливалися, а связь истинная сама путь-дороженьку проторила.
Щекам стало жарко. Да, что щеки — полыхало все: от макушки до резинки на неглиже.
И если мне было стыдно, то тигрейшество изволил… расхохотаться.
