Потому избегали ее разговоров о неладах с Кудряшовым, не любили точных денежных расчетов, принимали на веру удивительное умение Ирины Сергеевны вести xoзяйство и за гроши покупать дорогие вещи.
— Нет… нет… вы ошибаетесь…
— Не ошибаюсь. Я вам больше скажу — вас очень устраивало положение дел. Вольготная, обеспеченная жизнь, обеды в ресторане. Словно с неба, валятся дубленки и портсигары с камешками. Кстати, где портсигар?
— У меня…
— Вот видите, жена при вас снимала серьги и кольца, а вы промолчали о том, что в кармане лежит, благо вас не обыскивали.
— Но… это же моя личная вещь.
— У Ирины Сергеевны был еще браслет в виде змеи. Он где?
— Браслет Ира продала — мы копили на машину.
Ах, тебе еще машину хотелось! Ну, естественно, настоящий мужчина имеет машину. В рифму получается. А он куда противнее, чем Кудряшов. Оба ее эксплуатировали. Но тот не лицемерит, даже отстаивает свою философию. Этот — кот. Не в смысле кошачьей грации. Муж Масловой — кот. И потому тоже роковая фигура в ее судьбе.
— Кому продан браслет?
— Не знаю… Опять вы мне не верите! И, вообще, вы такого про меня наговорили!.
. — он в отчаянии стиснул руки.
— Давайте разберемся, — Знаменский достал один из томов дела, раскрыл. — Здесь список ценностей, сданных вашей женой, и опись домашнего имущества.
— Да, я вижу.
— Проанализируем эти документы с одной точки зрения: сколько сюда попало мужских и сколько женских предметов. И какова сравнительная стоимость. Прочтите.
Маслов читал.
— Замечаете закономерность? У нее — не ахти какие сережки, у вас, по характеристике Кудряшова, — очень ценный портсигар.
У вас две шубы — у нее одна. И так во всем.
— Ей нравилось делать подарки. Я же не просил.
— Но с удовольствием принимали. И вспомните еще кое-что, не внесенное нами в опись, — обилие детских вещей. Дескать, меня возьмут, а дети будут расти, им надо в чем-то бегать. Ирина Сергеевна понимала свою обреченность. А вы постоянно жили рядом и ничего не понимали?
— Я не знаю… нет-нет, я не сознавал!.
.
— Ну, допустим. Человеческая слепота порой феноменальна. И все-таки в ее судьбе есть доля вашей вины, поэтому не вам от нее отрекаться!
Бесполезно. Он будет только защищать себя. Святое «я». Вон уже еле шелестит:
— Возможно… но я просто не мог иначе…
Гнев схлынул, Знаменский устал.
— Вы погубили все, чего я достиг: признание, раскаяние… Одним махом. До смерти испугались за свою репутацию.
— Нет, но нельзя же так! Вы меня считаете за бездушного карьериста.
