Она перестала, наконец, отбиваться, но не успокоенная, как он ощутил, а просто снова сломленная, как ее постоянно ломали...
— О, горе мне! — вырвался у него крик. — За что ее так?.. За что меня?
Его сотрясало от рыданий. Сквозь пелену слез видел бледные лица, протянутые руки, но не выпускал ее из рук. Услышал приближающийся рев:
— Прочь, прочь с дороги!
Четверо лошадей несли крытую повозку почти по воздуху. Возница круто развернул, натянул поводья. Из повозки выскочил Вехульд.
— Я набросал медвежьих шкур, — сказал он торопливо.
— Ну... и все, что попалось. Давай ее сюда...
Он придержал дверцу открытой, Фарамунд занес слабо трепыхающийся комок в повозку. Вехульд втиснулся следом и, пихая Фарамунда задом, торопливо завесил шкурой единственное окошко.
Громыхало самолично приволок за роскошные волосы молодую женщину благородного вида.
— Вон там, — прорычал он, — лучшая в мире женщина!.. Ее держали здесь в плену! Твоя жизнь сейчас зависит от нее. Поняла?
Он пихнул ее к повозке, и дрожащая женщина, еще не веря своему счастью, торопливо скользнула вовнутрь.
Фарамунд уложил Лютецию на ворох шкур, но все не мог выпустить ее из рук. Ноги подгибались, он все старался сесть, смутно помнил, что его тащили, кричали в уши. Наконец сизый дым превратился в черный, он услышал звон в голове и провалился в черноту весь.
Очнулся от дикой боли в голове. Череп раскалывался, нельзя было пошевелить глазными яблоками, а веки страшился открыть вовсе. При каждом намеке на движение в голову втыкали раскаленное острое шило.
Сверху обрушился холодный водопад. Он обнаружил, что лежит на мокром камне. С трудом поднял веки. Над ним стояли воины, лица встревоженные. Расступились, как раз набежал еще один с ведром в руках, едва удержался, чтобы не выплеснуть на рекса:
— Очнулся?.. А мы уже перепугались..."
"Фарамунд с трудом повел головой. Он лежал посреди двора, вокруг все усеяно мертвыми телами. Алые лужи соединились краями, теперь казалось, что все погибшие лежат на одном красном полотнище.
Еще не остывшие от жаркого боя франки бродили среди убитых, переворачивали, осматривали, добивали раненых, срывали украшения.
— Лю...те...ция, — проскрипел он.
В горле першило, жгло. Он чувствовал, что гортань превратилась в подобие ржавой трубы.
— Спит, — торопливо сказал незнакомый воин. Раздвигая толпу, подошел Громыхало. Заботливо поднял Фарамунда, подтвердил: — Спит. Не беспокой ее сейчас... Пойдем в дом.
Главный дом прогорел, остались только стены.
