Фарфоровая жизнь

И все, что происходило плохого, осталось где-то там.

Тина раскачивалась и медленно кружилась в пустоте – она просто лепесток, летящий по ветру вместе с другими лепестками. Она падает и падает, но пустота не имеет ни начала, ни конца, и музыка гремит пассажами скрипичного концерта Моцарта. И Тина отчего-то думает о Моцарте и о его музыке, такой простой и ясной, потому что он был так молод, когда начал писать, и эти величайшие музыкальные шедевры увековечили его, хотя сам он умер в нищете и был похоронен в общей могиле, вместе с другими бедняками.

Отравил его Сальери, или это просто инсинуации, уже неважно, все свидетели давно умерли, так уж водится, все умирают, хотя когда умирает Моцарт, это кажется несправедливым – а может, это и есть несправедливо, ну и что?

Но его музыка осталась, а значит, и Моцарт тоже остался. Это его голосом поет скрипка, это его радости и надежды звучат в аккордах рояля. Он ушел, чтобы остаться навсегда в своей музыке, которую не спутаешь ни с чьей больше, и плевать, что богатые идиоты платили гению, чтобы поставить свое никчемное имя под гениальной музыкой.

Когда-то Тина читала сказку о злой сестре, которая убила свою младшую сестричку и зарыла ее под кустом, а пастушок срезал веточку и сделал свирель, и свирель запела голосом убитой сестры, рассказывая о преступлении.

Истину не скроешь, а музыка – это всегда истина.

Это Аленка села рядом и взяла Тину за руку.

Они сидели под столом, под складками скатерти, на ковре валялись кусочки шоколадного печенья и крошки.

Печенье пахло шоколадом и ванилью.

– Тихо. – Тина прижала палец к губам. – Нам нельзя разговаривать.

– Это игра? – прошептала Аленка, усевшись рядом. – Тогда я тоже играю.

Но Тина знает: Аленке нельзя здесь быть, никому нельзя, потому что в их доме чужие и очень кричит мама – где-то там, наверху.

– Этот урод просто разнес мою машину!

Василиса металась по вестибюлю полицейского участка, и дежурный смотрел на нее со смешанным чувством: с одной стороны, она буянит в полиции, с другой стороны, он вел бы себя на ее месте точно так же.

К тому же Василиса – хорошая знакомая генерала Бережного, что было ему громким шепотом сообщено одним из стажеров Реутова, которые и привезли Василису в участок. К тому же Василиса выглядела как разъяренная валькирия, и ее существенный бюст над тонкой талией волновал воображение дежурного, равно как и сотрудников, которые то и дело находили повод пройти мимо, и дежурный это безобразие отлично видел.