Физрук-10: назад в СССР

Философ выходит в вестибюль. За конторкой уже не видно Инсектоморфа. Из самого темного угла выбрался баснописец. Не обращая на него внимания, Философ идет к лестнице.

— Третьяковский, куда ты? — кричит Корабельников. — Пойдем уже!

— Да не могу же я тащиться под дождем в тапках!

— Ты давно уже в болотниках! — орет на него поэт. — Бросить меня хочешь⁈ Мало того, что вместо коньяка подсунул какую-то мочу, так теперь еще и свинтить пытаешься!

— Дьявол с тобой! Пошли.

Философ хватает баснописца за рукав и тащит его на улицу.

И вот они идут в кромешной тьме под дождем. Философ одет основательно, по погоде. В руке у него чемодан. Чужой. Прихватил возле пустого гардероба, чтобы положить в него свою папку с рукописью, вытряхнув барахло прежнего владельца. На поэте старый плащ с чужого плеча, из под которого выглядывают полы халата и белеют голые икры, и — явно чужие ботинки без шнурков. Они идут крадучись, потому что за каждым углом им мерещится засада. Вот только — чья? Баснописец затравленно озирается и старается не отставать от своего спутника.

— Выставили взашей… — бурчит Философ. — И гостиницы нас выгнали. Из города — тоже… А дальше что? Какие такие законы, которые выше нас, могут заставить человека драпать крысиной побежкой из своего жилища? Ну ладно — не своего, съемного, но все равно!

Ответить некому. У Корабельникова скулы сводит от страха. Слышно как стучат его зубы. На улице почти нет света. Редкие фонари освещают только самих себя.

Окна домов темны, лишь кое-где сквозь щели в занавесках просачивается красноватый свет. Дождь лупит без передышки, но улицы все же не безлюдны. Слышно, как кто-то переговаривается вполголоса, надрывается грудной младенец, громыхая, мимо беглецов, проезжает пара тяжелых военных грузовиков. Из бокового проулка выкатывает хуторская телега и скрывается в проулке напротив.

— Все бегут… — жалуется Корабельников. — Все драпают, одни мы тащимся…

— Удивляюсь я тебе, Роман, — откликается Философ.

— Ты же «Тигры» жег! Герой Советского Союза…

— Чему тут удивляться, — неожиданно спокойно откликается баснописец. — На фронте легко быть героем. Против тебя такой же солдат, как и ты. Ни от осколка, ни от пули не заговоренный. Хитрость против хитрости, смекалка против смекалки. Горит его танк — радуешься, а видишь обугленную головешку, которая когда-то была бравым воякой, тошно становится.