Герцогиня-дурнушка

В данный момент они больше всего нуждались в высокопоставленном покровителе, чей вкус и разборчивость считались бы неоспоримыми в свете. Такой человек мог повысить интерес к товарам фабрик Ашбрука. Это была во всех отношениях блестящая идея, однако…

К сожалению, Тео все еще находилась в добровольном изгнании и не общалась с теми людьми, на которых ей необходимо было произвести впечатление. Но она давно уже научилась доверять себе и своему вкусу (хотя и не потрудилась применить свои требования к своим собственным нарядам).

И она считала, что стиль – это, в сущности, гармоничное сочетание частей, а вовсе не физическая красота, хотя зачастую стиль ошибочно принимали за красоту.

В конце концов, Тео решила, что будет не так уж трудно превратить себя в воображаемого идеального клиента. Она даже извлекла на свет свои «законы моды», аккуратно написанные круглым девичьим почерком годы назад и подробно описывавшие всевозможные ситуации с воодушевлением, вызвавшим у нее сейчас улыбку.

Перечитывая их, она осталась довольна – ни один из «законов» не заставил ее поморщиться от смущения.

«Что ж, значит, решено, – подумала Тео. – Я стану собственным покровителем».

Немного поразмыслив, она решила, что съездит в Париж на несколько месяцев, а уж затем покорит Лондон. Газеты были полны радостных сообщений о том, что договор, подписанный в Фонтенбло (как и отречение Наполеона), означал, что Франция снова рада видеть у себя англичан.

Французы, как ни одна другая нация, понимали: в то время как красота дана от рождения, искусство – искусство одеваться – доступно всем, кто хочет этому научиться.

В мае 1814 года графиня Айлей (Джеймсу только еще предстояло принять титул герцога) закрыла свое поместье и перебралась в великолепный особняк на берегу Сены, напротив дворца Тюильри. Тео намеревалась заняться искусством элегантности с тем же энтузиазмом, с которым в свое время отдавалась керамике и ткачеству.

И она не сомневалась в успехе.

Париж, 1814–1815 годы

Примерно через месяц после ее появления в парижском обществе графиня Айлей уже считалась интересной англичанкой. А спустя несколько месяцев она стала почетной француженкой. Никто не отзывался о ней, используя такие банальные слова, как «гадкая» или даже «прекрасная». Она была «обаятельной» и прежде всего «элегантной».