Герцогиня-дурнушка

Было широко известно, что сама герцогиня Ангулемская, племянница короля Людовика XVIII, советовалась с леди Айлей по таким каверзным вопросам, как выбор веера и других аксессуаров; ведь женская шляпка, перчатки, туфельки и ридикюль являлись наиважнейшими атрибутами истинно элегантной внешности.

Парижане ахнули, когда Тео сочетала коричневое с черным. И были еще больше потрясены, когда она появилась в черном вечернем платье из рубчатого шелка, расшитом аметистами, а позже – в пурпурном костюме для верховой езды с перчатками болотного цвета.

Они ахнули… и поспешили подражать.

Но более всего французам нравились немногословные остроумно-язвительные изречения Тео. Их собирали как драгоценные жемчужины. И даже беднейшие продавщицы лавок отпороли кружева со своих воскресных платьев, когда стало известно, что графиня Айлей заметила: «Надевайте кружева только тогда, когда собираетесь пройти обряд крещения. Точка».

Настоящую сенсацию вызвало ее следующее заявление: «Осмотрительность – синоним мудрости».

Разумеется, все догадались, что она имела в виду не моду, а бесспорно неосмотрительное поклонение маркиза де Мобека третьей жене своего отца. И тогда некоторые парижане сделали поспешный вывод: «осмотрительная» женщина не станет носить такую массу драгоценностей. И действительно, графиня как-то сказала в адрес одной особо хвастливой леди: «Она носит на себе так много каратов, что похожа на огород».

Но как-то вечером леди Айлей вдруг появилась на балу в ожерелье, состоявшем не менее чем из восьми нитей бриллиантов, скрепленных изумительной бриллиантовой подвеской в форме груши.

Именно тогда она мимоходом заметила, что, по ее мнению, женщина должна ночью соперничать с Млечным Путем. «Мы даем детям молоко, а благородным леди – бриллианты», – добавила графиня.

К тому времени, как Тео исполнилось двадцать три года, ее муж отсутствовал уже около шести лет. И ни один сыщик с Боу-стрит – правда, некоторые еще не вернулись в Лондон – не смог раздобыть о нем каких-либо известий.

Тео всегда отвечала тем, кто ее спрашивал об этом, что ее муж «потерялся, как может затеряться мерзкий серебряный канделябр, подаренный двоюродной бабушкой».

Однако в глубине души она переживала. «Ведь молчание несвойственно Джеймсу? – спрашивала она себя. – Или я ошибаюсь?» Конечно, он отличался свирепым нравом – почти таким же, как у его покойного отца, и гнев мог заставить его жить в чужой стране, не вспоминая о своей прежней жизни.