Иоанн усмехнулся, опуская тяжёлый взгляд свой, да замотал головою.
- Думаешь, отче, дрожу над собственным животом я? - произнёс он. – Ежели господь заберёт меня, кто останется во главе державы?
- Коли господу угодно, быть посему. Пошлёт он утешение в любом горе. – смиренно ответил исповедник.
Уж сжал Иоанн чётки в кулаке своём, да остыл, преисполнившись духом святой обители. Пальцами принялся быстро перебирать деревянные бусины, находя в том тень успокоения.
- Неужто и впрямь останется Русь сиротою… - вздохнул Иоанн, поглядывая на чётки.
- Каждый смертен. – произнёс священник. – Была б соль ценна, ежели в земле её бесчисленно было? Был бы каждый день Божьим благословением, если не считать их? Едва ли здравый разум возжелает жизни вечной на земле, супротив жизни на небе. Здесь бытие наше преисполнено страданиями да искушениями. Не об этой жизни думай – сохрани любовь в душе своей ради жизни вечной, ибо бог есть любовь, и кто пребудет в любви, тот пребывает в благодетели Господней.
- Будь я добр, как велит Святое Писание, как воздавать по заслугам злодеям, убийцам, содомитам да ворам?
- Оставь то Господу.
Строг суд его, но справедлив, хоть и смысл ускользать может от взора человеческого.
- Ежели Бог дал мне власть судить – карать да миловать, значит так тому и быть, доколе не прогневаю я Господа настолько, что отберёт у меня всё, что имею я. – Иоанн перекрестился и сложил руки пред своею грудью, давая понять духовному отцу, что час исповеди окончен.
Нечего было и предпринять священнику, как осенить царя крестным знаменем да благословить его.
Служба шла своим чередом. Под мерное пение хоров, Иоанн в полтона переговаривал со своими опричниками, что молились подле него.
- Шлите гонцов на Соловки. Любыми правдами и неправдами разыщите отца Филиппа. – наставлял государь.
...
В полумраке низких коридоров раздавалось тяжёлое рыдание да всхлипывания. Скромная комнатушка робко дышала светом свечи, что лила свой дрожащий свет на белёные стены да убогую мебель, которая поскрипывала под всякой тяжестью и без таковой.
- Да не реви ты, хосподи! – всплеснула руками Глаша, утирая губу девчушке много младше её самой. – Да не щиплет же, мямля!
- Да не от снадобья твоего больно мне! – надрывно отвечала девушка.
Даже нынче, хоть и раскраснелось лицо её, да глаза припухли от отчаянных слёз, всё ж видно было – ох и не дурна же была девучшка собою. Сидела она опростоволосившиеся предо Глашею на скромном настиле, что служило ложей для крепостных крестьян.
