Иоанн коротко кивнул, да свёл брови, оглядывая опричника своего с ног до головы.
- И верно, есть и дурные вести? – спросил царь.
Его низкий голос, утомлённый бессонной ночью, возвысился к алтарю, а затем и к высоким сводам церкви.
- Не вели казнить, великий государь! – взмолился Хворостин, да пал на колени. – Ранен был Басманов, и ныне при смерти лежит в покоях своих!
Резкий стук деревянных бусин об пол прервали речь опричника – то царь разорвал чётки свои, ибо слова эти были пуще удара булатной стали.
Не слыша, что дале твердил Хворостин, Иоанн тотчас же направился вон из церкви.
Он летел мрачной тенью по коридорам, ощущая, как вымоленный покой покидает его – руки вновь охватывает дрожь, а пальцы пронизывает холод.
«Отчего, Господи!? Отчего ты забираешь слугу моего!? Нет мне иного спасения, не знать ли тебе! Не был я справедлив к слугам твоим? Не был я милостив к ним!? Отчего, Отче!»
Будто бы вновь глаза застила пелена, а нос резало от жуткого запаха гари.
«Ежели Ты заберёшь у меня его, оставляешь ты рабов своих на мою волю! А воля эта будет подобна твоей – помяни моё слово! Ежели узрею я, выучусь жестокости у тебя, несдобровать же людям Твоим!»
Иоанн оказался в коридоре, одна из дверей была настежь открыта.
Из покоев выбежала крестьянка с деревянным ведром. Заметив высокую фигуру царя, девушка замерла в поклоне.
- Не эту службу тебе сейчас нести! – сквозь зубы процедил Иоанн. – Прочь, зачем бежала!
- Молю о прощении, великий государь! – пролепетала дрожащим со страху голосом и тотчас же убежала прочь.
«Слуга государев при смерти, а она в поклонах распинается…» думал Иоанн, подходя к покоям, откуда доносилось монотонное бормотание.
Сжав кулак с неведомою силой, царь даже не мог ощутить своею рукой, как спиваются его ногти в ладонь, оставляя отметины. Пересилив себя, государь заглянул в покои, и его сердце будто бы вновь ожило, как он увидел Фёдора. Он был невредим – юноша склонился над отцом, которого уложили множество подушек.
Фёдор стоял спиной к царю и не видел его, обратив взгляд свой на рану под сердцем своего отца.
Юноша зажимал её тканью, промоченную в кипячённой воде.
Подле Фёдора стоял Андрей-немец – он-то и поднял взгляд свой на царя, да жестом обратил внимание друга своего.
Лишь после того, как Андрей отдал низкий поклон государю, сжимая в руках окровавленные лоскуты тканей, Фёдор обернулся."
"Впервые Иоанн увидел на этом лице потерянность – ясные глаза блестели в свете свечей, что стояли на комоде.
