И не нашёл он утешения боле, и придавался блуду."
"Алексей об том уж знал наверняка, да боле того, подыскивал девиц. Будучи с царём в особом свойстве, зачастую говаривали они с Иоанном о девках, порой спьяну, порой на трезвую. По сему, Алексей уж выведал, какие боле придутся царю по душе. Оглядывая девок, Басман наставлял их, как вести себя при владыке.
То было скверное дело – посредь нощи вызвал царь Малюту да Алексея, и велел им умертвить наскучившую девку.
Уж в чём провинилась – концов не сыскать. Слухов ходило много, а так-то доподлинно ничего и не ясно.
Девчушка была отчаянной – русской речи не знала, а по сему зоркая была, да приглядывалась к каждому шевелению. От только по шагам и поняла, что за нею пришли.
Ещё тогда Басман для себя порешил, что паршивка-то точно знает, что боле не мила государю, а по сему и ждёт, как придут за нею.
Уж будучи людьми ратными, Малюта с Алексеем, ясное дело, с девкой дикой совладали, да право же – ох и подивилися. Дралась она в такой ярости, в таком пылу, что пришлось поломать её знатно.
И будто бы она не чуяла боли, всё рвалась и рвалась прочь, пока не прибили её окончательно.
Скверное было дельце, скверное. От уж много лет минуло, а Алексей всё помнил нелюдимую девчушку, что боролась с ними.
Басман сжал кулаки, да тряхнул ими, мотнув головой.
- Славные были времена, - молвил Алексей, пожав плечами.
- Я ж не со зла, - вздохнул Малюта.
- Что-то непохоже, - сплюнул Басман, - Не нарывайся, Гриш.
Скуратов поднял руки, да будто сам был удивлён поднявшемуся гневу Алексея.
…
Спешные шаги раздались на лестнице, и вскоре в покои Ефросиньи постучался её сын. Князю отворили дверь, и Владимир тревожным взором окинул покои матери. Старуха жестом прогнала крестьянок – девки спешно собрали свои рукоделия да прошмыгнули прочь.
Ефросинья сидела у окна, укутанная в тёплый платок, несмотря на славную погоду.
- Говорил с жёнушкой своей? – вопрошала княгиня, когда Владимир сел подле неё, пряча в ладони лицо.
Несколько мгновений стояла тишина.
- Она хочет, чтобы мы бежали, - глухим шёпотом сокрушённо признался Владимир.
Ефросинья презрительно и желчно цокнула.
- Мол, письмо моей рукой заверить надобно… чёрт… - глухо прервал себя князь, мотая головой.
- От сучка непутёвая! – процедила княгиня.
Владимир молчал, мотая головой, и не заметил, как вновь прикусил костяшку до крови.
- Хоть какие вести из столицы-то? – вопрошала Ефросинья.
Владимир надрывно усмехнулся, и голос его дрогнул.
