- С Вереи, - ответил Старецкий.
- Не близко же… - вздохнул монах, - Что ж завело вас?
Владимир глубоко вздохнул, пряча взор от светлый очей монаха. Светло-голубые очи казались вовсе белыми.
- Пришёл я исповедаться отцу Филиппу, - молвил князь, боясь укору в том проникновенном взоре.
Заместо того же, монах лишь глубоко вздохнул, поджав губы.
- Оно что ж… - опечаленно молвил старец, - Ты запоздал, княже.
Старецкий поднял взор. К горлу подступил ком, покуда холод пробирался к рукам и шее.
- Что?.. – глухо взмолился Владимир.
- Он уж окончил земной свой путь, - смиренно молвил монах, осеняя себя крестным знамением.
- Нет, но ведь… - сглотнул князь, унимая подступающую дрожь.
- Ещё в начале весны, - сокрушался святой отец, мотая головой.
Старецкий замер, чуя, как сокрушающее, измождающее бессилие подлой змеёй сдавливает его горло.
- Молитесь о душе его, - произнёс монах, и уж было хотел оставить князя, как Владимир резко схватил его за локоть.
- Скажите же, отче, что же сгубило …? – вопрошал князь.
- Всему приходит конец, - ответил святой отец, воротя взор в пол.
- Скажи мне, - твёрдо повелел Владимир.
Монах сглотнул, и тихое признание ударило князя в самое сердце. На мгновение мир стих – листья беззвучно трепетали на ветру, не издавая никакого шуму.
Владимир не помнил дороги домой. Весь рассудок его занялся видениями из Московского Кремля. Притом, то была не страшная расправа, но брат его. Владимир вспоминал, как Иоанн говорил об отце Филиппе, как улыбка не сходила с его уст, как голос царский не дрогнул.
«Неужто…»
Эти мысли оглушительным вихрем взбились в голове князя. Они не отпускали его до тех самых пор, как он очутился на крыльце собственного дома.
Дрожащий от усталости и жуткой боли, тянущей где-то глубоко внутри, Владимир брёл, не примечая ничего на своём пути.
Владимир было ступил на лестницу, и деревянная ступень повела протяжным скрипом. На сим рассудок милосердно покинул князя.
…
Владимир глядел на бумагу, дрожащей рукой опуская перо. Всего пара кривых строк – не боле, да подпись.
Короткое послание. Владимир даже не ведал, к кому обращено оно.
Короткий, но безмерно сильный порыв побудил Владимира порвать письмо, сжечь, изжить всяку мысль о вероломстве, но то – лишь миг.
Князь с тяжёлым сердцем поднялся и направился в покои супруги.
Дверь была приотворена – княгиня переплетала косу перед сном.
Она обернулась на вошедшего супруга и поднялась со своего места. Её взгляд метнулся на бумагу, которую князь сжимал в руке.
