- Намерения мои никогда доселе не были так ясны, - произнёс владыка, поднимаясь с трона, - И воля моя никогда не была так тверда.
Фёдор поднял взгляд на царя. Очи полнились горячими невольными и бесполезными слезами. Отчего-то губы расходились в улыбке, и в беззвучном отчаянии шептали вновь и вновь: «Прости».
Фёдор не подивился, когда слух его отняло. Всё заняло лишь бешенное сердечное биение.
Алексей метнулся, жаждя преградить собою сына, но Малюта с прочими рындами оттащили его, с немалым, ох с немалым усилием.
Один из стражников преподнёс владыке тяжёлую секиру – одного милосердного удара хватило бы.
Фёдор всё то время стоял на коленях, не ведая от страху, кто он таков, и всё, что занимало сердце его и душу – неописуемый жар внутри его сердца, который пылал так яростно, так страстно и свободно, как будто бы ведал, что нынче ему суждено будет угаснуть.
Фёдор почувствовал прикосновение Иоанна к своей шее – то холодное, бережное касание, будто бы всё славно, будто бы вокруг нету никого, и они укрыты от всего мира в полумраке тихой опочивальни.
Фёдор не видел пред собой ничего. Он просто держался всем разгорячённым сознанием за трепет этого мимолётного прикосновения.
Тем прикосновением Иоанн убрал волосы с шеи юноши, оголяя белую шею.
И, наконец, всё стихло.
Резкий звон металла о камень заставил Фёдора вздрогнуть. Юноша метнулся прочь, неволей закрывая уши и пронзительно вскрикнул. То оглушительное дребежание с безжалостной стремительностью воротило Басманова в мир.
Иоанн обошёл Фёдора, возвращаясь на свой трон.
Фёдор глядел на секиру, не окроплённую ничьей кровью, и мысли путались, суматошно бились, не в состоянии стать на свои места.
Иоанн взглянул на рынд, что держали Басмана-отца, и те, повинуясь жесту своего владыки, отпустили Алексея. Сам воевода пал на колени, в бессилии от пережитого и в безмерном покое. Верно, ни один из Басмановых ещё не мог разуметь, что нынче свершилось.
- Повинную голову, - молвил занимая трон, и сложив руки пред собой, - меч не сечёт? Так ведь говорят?"
"Фёдор едва мог расслышать слова Иоанна сквозь собственный плач.
Юноша никак не мог совладать с собой – он задыхался, вновь и вновь силясь возблагодарить своего царя, но сейчас он был попросту не в силах. Отчаянные рыдание вновь и вновь прерывали его, и Фёдор бросил противление.
…
Опричники присвистнули, опуская взгляд с крепостной стены кремля.
- Да ладно… - усмехнулся Морозов, мотая головой.
