Множество копыт били землю, гонясь вглубь угрюмого ещё непроснувшегося северного леса.
Уж неведомо, чьею волею, да наткнулись нынче опричники на стаю волков. Загнав двоих зверюг, мужики приступились к расправе. Под главенством Малюты, первой забили того, что был крупней, с порванным ухом и поломанным хвостом. Как стих последний вой, по мановенью руки прикончили и молодого волка.
То было лёгкое дело.
Братия переглядывалась меж собой, и каждый ведал, что неспроста, и каждый не решался обличить в речь лукавого замысла.
Вяземский спешился, чтобы вынуть своё копьё из молодого волка – плоть зверя ещё не остыла. Князь вытер о белый снег остриё копья, и в безмолвном раздумье глядел, как кровь расходится подлым узором.
…
Фёдор притворял за собой дверь, явившись в царскую опочивальню. Из окон лилось багряное зарево, и сей пламень раздольно ласкался по всем покоям.
Высокая фигура царя в чёрном облачении очерчивалась сим светом низкого солнца. Едва дверь отворилась, как владыка обернулся на слабый скрип, отстраняясь от окна.
Юноша устало, но широко и искренне улыбнулся, взирая на своего владыку. Фёдор не успел закрыть двери, как Иоанн приблизился к нему скорым шагом, взял под руку, пущай, что парню не было уж такой нужды в опоре.
И всяко, Басманов согласно и охотно доверился в те полуобъятия, и Иоанн проводил его до кресла. Фёдор едва заметно прищурился, опустившись на место.
Иоанн обратился к столу, налил Фёдору водки и протянул юноше. Басманов охотно принял её и выпил разом, после чего хрипло выдохнул.
Не успел владыка отвести своей руки, как Фёдор схватился за руку Иоанна. Пылко юноша припал устами к руке своего милосердного владыки.
Иоанн отвёл свою руку от очередного поцелуя, но лишь с тем, чтобы утереть горячие слёзы, выступившие на глазах молодого опричника.
…
Глухая ночь забилась в дремучем лесе, проникая непробудным мраком в глубины заснеженных оврагов и берлог.
Трещали еловые ветки, постукивали, перещёлкивались меж собой, а с иного хворосту и не развести огня.
Опричники сидели кругом с охоты.
Малюта глядел угрюмо, и будто бы не своими глазами. Лица тонули в кромешном мраке по-северному длинной ночи, и лишь огонь очерчивал исковерканные черты."
"Один из братии был суров пуще прочих. Что-то не давало ему покоя, гнусно скоблясь на душе. Не ведомо уж никому, что за муки были на нём, но всяко, братия в ту ночь была удручена не менее.
Когда мужик спохватился, было поздно.
