Подобные картины часто виделись Григорию. Нередко он представлял, как Басманский щенок, лишённый своего хвастливого великолепия, будет лежать ничком на сыром холодном камне, средь полусгнившей соломы.
И нынче разум явственно говорил, что облюбованные картины упоительной расплаты наконец исполнились. Скуратов знал, что времени у него немного, но он не мог даровать милосердную скорую расправу.
Единственное, что омрачало это пьянящее зрелище – мысль о царском гневе. И всяко, Малюта уяснил себе, что пущай.
Он готов был вынести что угодно, и то будет выгодной расплатой за то кровавое блаженство, в коем сердце опричника нынче ликовало.
Скуратов знал, что поплатится, да плевать уж, плевать.
Ад застилал ему здравый ум, и нынче все тревоги глохли во мраке затхлых подвалов.
- Ты правда думал, что царь простил тебя? – тихо вопрошал Малюта.
К немалому удивлению Григория, взгляд Фёдора, отрешённый и тупой, шевельнулся. Рассудок, разбитый адской болью, всё ещё был жив, и мог внимать человеческой речи.
- Врёшь, - сипло молвил Басманов сквозь горящий вкус крови во рту, - Он бы смотрел.
Молвил юноша это с большим трудом, а его глаза закрывались сами собой.
Скуратов даже усмехнулся, радуясь, что беспамятство ещё не поглотило Фёдора. Малюта расправил удавку в руке, переведя взор на лоскут кожи, брошенной в угол неподалёку. Шмот быстро примёрз к холодному камню.
- Плевать ему, Федь, - упоительно вздохнул Малюта.
Крысы шептались по углам, и всё ещё боялись казать себя.
За всю службу Малюта не пребывал в таком отрадном удалом духе. Что-то гнусное и тяжёлое поднялось с глубин его сердца, и заместо грузного гнёта расправилось, подняло голову и жадно вбирало каждое мгновение, каждый судорожный сорванный вздох Басманова.
Оглушительный крик будто ещё был здесь, в этих стенах. Вопль, сродни надрывному лаю, до сих пор стояли в ушах Малюты.
Скуратов даже жалел, что Федя выдохся. Едва ли он винил парня в слабости – Басманов держался много боле, нежели ожидал Скуратов, но и того было недостаточно Малюте сейчас.
Его неутолимый голод множился с каждым ударом, с каждым хрустом дробящейся кости.
Малюта забывался, и страшное осознание врезалось порой в его рассудок – каждое мгновение было на вес золота, ведь по возвращении царя…
«К чёрту, к чёрту, будь что будет» отмахивался Малюта.
Скуратов даже уловил кощунственное восхищение. Кровь была особенно горяча, и лоскуты мягкой кожи сходили безупречно.
