Город пропащих

- Вот он себе какой тыл соорудил, - присвистнул Михась. - А впереди, значит, не успел еще.

- Давай веревку, - деловито сказал Федор. Они перекинули веревку через сук ближайшей к забору ели, сделали петлю и забросили другой конец на участок Раздольского. Минут через пять оба они стояли уже на той стороне.

Луна сияла по-прежнему холодно и равнодушно. Серебристые ее блики дробились в темной воде крошечного пруда, вырытого перед самым домом. Одуряюще пахли какие-то ночные цветы.

- С чердака или откроем дверь? - Федор окинул взглядом изящные очертания старой дачи.

Михась подумал и решил:

- Нет, лучше через чердак. Кто его знает, какие он приметы на входе оставил. Сразу поймет, что кто-то приходил. Да ты поглядывай, куда наступаешь. Следов бы не оставить.

По высокой траве они подошли к террасе. С пожарной бочки забрались на ее крышу, а потом, подтянувшись на веревке, перекинутой через перила балкончика, оказались прямо перед чердачным окном.

Михась достал из авоськи чемоданчик с инструментами, и Федор, немного повозившись, аккуратно вынул стекло.

- Артист, - восхищенно прошептал Михась. - Перчатки всегда с собой носишь?

Федор не удостоил его ответом, снял кроссовки и змеей проскользнул в душное нутро чердака. Пришлось открыть еще две двери, но Артюхов и это выполнил играючи. Замки были примитивные. Михась больше уже ничего не говорил ему.

Вот они на первом этаже. Включив фонарик, Михась огляделся.

- Теперь ты свое дело делай. - Федор присел на корточки в своей излюбленной позе старого, бывалого зека.

Михась покосился, но промолчал, осторожно вошел в соседнюю комнату. Вышел минут через пять, мягко ступая в одних носках. Еще раз оглядел комнату, высветив снопиком света каждый предмет. Затем приблизился к массивной этажерке, стоящей около кресла-качалки, и повозился там, вновь подсвечивая фонариком.

- Исчезаем, - сказал наконец.

И они тем же путем выбрались наружу, закрыв за собой двери и вставив назад стекло в слуховом окне.

Ефрем Борисович с трудом досидел вечер у Аджиева. С Еленой ему после бассейна больше вообще не удалось побыть наедине. Он хотел было уже откланяться после десяти, но Артур Нерсесович скроил обиженную мину.