Но если узнаю, что ты лошадь бьешь… каталажкой стращать не стану… В общем, если узнаю — то не обижайся.
— Понял барин, все понял… — затараторил мужик. Посмотрев за мою спину, где валялся кнут, но не рискнул забрать, только вздохнул и повел лошадь по улице, приговаривая:
— Пошли, милая, недалеко осталось.
Мне стало грустно. Знаю, что повел себя глупо. И что сегодня-завтра мужик позабудет о моих угрозах и опять примется лупить лошадь. И что не только лошадей бьют смертным боем, но и жен с детьми.
Ну да, я все понимаю. Мужик, которого унижают, срывает злость на своих родных и близких, а еще — на беззащитных животных.
Еще было противно за самого себя. Все я знаю, но еще знаю, что ничего не смогу исправить.
— Иван Александрович! — услышал я голос Нюшки.
Заглянув во двор увидел, что мое наказание стоит около дверей. С ухватом в руках, в ночной рубашке, сверху накинут платок, в валенках. Моих, между прочем. Сельская амазонка, блин.
— Ты чего это?
— Иван Александрович, простите, — заканючила девчонка.
— Я, как проснулась, к печке кинулась, но чувствую — вас уже дома нет. А тут слышу во дворе дровами стучат. Думаю — опять эта старая кляча наши дрова воруют, решила проучить. Вы уж простите, что я ваши валенки заскочила, побыстрее хотелось. Выскочила, соседок нет, а вы дядьке Пармену чего-то говорите. А чего это вы меня не разбудили?
— Иди досыпай, чучело-мяучело, — усмехнулся я. — Я же тебе сказал, что у тебя нынче выходной, то есть, нерабочий день.
Но печку ты лучше затопи, чтобы не замерзнуть.
— Так печку-то я уже затопила. А вы это, как это вы без завтрака? Пойдемте в избу, у вас еще полтора часа до начала службы. Я вам быстренько яичницу поджарю. С салом, как вы любите. И кофе вам настоящий сварю, а то вы опять чего-то набухали. Пойдемте, Иван Александрович, а то стоять холодно.
В тот день, когда я принимал жалобу от господина Карандышева, обсудить мы ее с Лентовским не успели. Процесс затянулся, а потом наш Председатель почувствовал себя неважно — возможно, устал или давление подскочило, а может, и то и другое сразу, поэтому отсутствовал несколько дней.
Зато сегодня он вспомнил о нашей договоренности и вызвал меня к себе. Николай Викентьевич, прочитав жалобу, покачал головой.
— В палату для душевнобольных Карандышева отправлять оснований нет, а вот Эмилю Эмильевичу этот пасквиль хлопот доставит, — сказал Председатель.
