Ведь тот, вроде бы, любит крестьянскую девушку, не покушается на ее невинность, но жениться ему мешают сословные предрассудки.
Еще раз посетовал на собственную малообразованность. Нельзя посмотрев фильм, получить представление о пьесе. Задумался даже — а имел ли право режиссер, которого я очень уважаю, на такое прочтение Островского? Впрочем, об этом пусть рассуждают критики и литературоведы.
Но больше всего меня поразил Карандышев. Если в «Жестоком романсе» чиновник в исполнении Мягкова вызывал жалость, то здесь — некое недоумение и неприязнь.
И я сделал вывод, что Юлий Капитонович свою невесту не любит, а красивая жена ему нужна только как компенсация за собственное ничтожество. Типа — пусть сам неказист, зато жена красавица. Ладно, что небогат, не вышел чином, так он еще и лютый завистник. Он завидует и Кнурову, и Паратову. В таком случае — чем он лучше этих людей? Пожалуй, что убивать Ларису он станет не из ревности, а из-за ущемления собственных же амбиций. Вот, мечтал отыграться за все благодаря красивой жене, а не вышло! Наверное, так повел бы себя сумасшедший коллекционер, мечтающий заполучить драгоценную этрусскую вазу, но узнав, что ваза ему не достанется, решил ее уничтожить!
В ожидании — вот, Карандышев скажет фразу: «Так не доставайся же ты никому» потом выстрелит, а Лариса, прежде чем умереть, произнесет монолог, призадумался — а чем же мое будущее лучше этого? Но не додумал, потому что раздался выстрел.
И не бутафорский, когда кто-то сидит за сценой и стучит по доске, а настоящий, с пламенем и с кислым запахом.
Импровизированную сцену заволокло дымом, а исполнитель роли Карандышева отчего-то тоненько завизжал."
"И я, прямо из своего третьего ряда, перемахнул сидящих впереди, рванул к сцене, успев подхватить падающую актрису, на груди которой расплывалось багровое пятно. Краем глаза, сквозь пороховой дым, увидел, как Абрютин, сбив на пол актера, играющего Карандышева, крутит тому руки за спиной.
— Доктора, быстрее! — проорал я, стараясь уложить женщину на пол как можно мягче.
Но вспомнив, что при ранении в грудь лучше, если раненый останется в полусидячем положении, встал на колени и осторожно уложил голову госпожи Эккеерт себе на грудь. Потом прикрикнул на публику, вскочившую со своих мест и, словно стадо, надвинувшуюся на нас: — Отойдите все!
Увидев Милютина, крикнул ему:
— Иван Андреевич, отгоните дураков!
Вытащив платок, постарался зажать рану. Но платок слишком мал. Впитал, сколько мог, а кровь снова пошла.
