— И вы уже не испытываете желания вызывать… волнение?
— Я просто… хочу получить шанс завести друзей. Стать прежней. Быть… самой собой, — проговорила она просительным тоном, пытаясь польстить пастору.
Эта попытка оказалась чуть более успешной. Графиня выглядела искренней, кроткой и смиренной. Ее щеки пылали от смущения, а руки нервно мяли шелк платья. Адам подозревал, что она не привыкла прямо просить о чем-то.
Боже, смущенная, она казалась еще прелестнее. Пожалуй, больше всего поражали в ней резкие контрасты: чарующая мягкость и резкость, гордость и уязвимость обиженного ребенка.
Адам тяжело вздохнул. Стоящая перед ним проблема могла показаться забавной, если взглянуть на нее со стороны."
"Его уговаривали ввести в круг добропорядочных женщин чужачку, особу сумасбродную и опасную, иными словами, запустить лисицу в курятник. Кто знает, не обернется ли это знакомство кровавой расправой? Хоть графиня и носила титул, ее изысканные манеры, наносные, не привитые воспитанием, напоминали позолоту, уже начавшую облезать.
Адам хорошо понимал, что эта женщина непредсказуема, а прихожане Пеннироял-Грин, за исключением, разумеется, его кузенов, цепко держатся за традиции, за незыблемость раз и навсегда заведенного порядка: смену времен года, сбор урожая, рождение телят, крещение младенцев и проделки Эверси.
Однако Адам всегда уважал мужество и отвагу. И защищал надежду.
С другой стороны, ему следовало подумать о собственной репутации. Он представил себе лицо Колина, когда тот услышит о том, что его кузен согласился выступить в роли эмиссара графини.
Но разве не помощь людям — его призвание на земле? Разумеется, сознание долга и двигало им в первую очередь.
Дав слово, он уже не смог бы взять его обратно. И все же Адам решился.
— Хорошо, — тихо произнес он. — Я помогу вам.
Пастор сделал свой выбор со странным чувством, что отныне на кону его судьба.
Лицо графини озарилось радостью.
— Благодарю вас, преподобный Силвейн. Вы не пожалеете.
И в это мгновение Адам вдруг почувствовал, что истинное его предназначение — вызывать у нее улыбку.
Аукцион решили провести в бальном зале усадьбы сэра Джона Фьюстера. Тот любезно согласился предоставить свой дом в распоряжение дам, великодушно заверив пастора: «Ради благотворительности ничего не жаль, преподобный». Он также пообещал взять на себя роль аукциониста и стучать огромным молотком — собственно, именно это и побудило его дать согласие.
