— Графиней Уэррен! — произнес он наконец с вымученной улыбкой.
Веселое оживление тотчас угасло. Публика беспокойно завозилась, задвигалась, скрипя стульями, послышалось смущенное покашливание. Разумеется, все в этом зале знали о прошлом Евы. И никто, ни один человек, не обернулся, чтобы посмотреть ей в лицо. Повисло тягостное молчание.
Аукционист занес молоток.
— Шиллинг за имбирный пирог!
В ответ он услышал лишь встревоженный шум, сменившийся вскоре ледяной тишиной.
Сэр Джон Фьюстер заметно сник. Ева могла лишь вообразить, какая картина предстала перед его глазами: длинные ряды недовольных, хмурых лиц, осуждающие взгляды, полные праведного гнева.
Даже многие храбрецы на его месте вспотели бы от ужаса.
— Кто предложит шиллинг за имбирный пирог? Прекрасный десерт к воскресному обеду!
— Имбирный пирог. Это никак новое прозвище Черной вдовы? — раздался мужской шепот. К несчастью, в ватной тишине каждое слово прозвучало отчетливо.
— Я слышал, ее услуги стоят не меньше пяти шиллингов, — подал голос кто-то из задних рядов.
Раздались жидкие смешки, их оборвало оскорбленное женское шиканье."
"— Имбирь — превосходное средство для пищеварения! — в отчаянии взмолился аукционист. — Оди-и-и-ин шиллинг, дамы и господа! Ради нуждающихся Суссекса, которые заслуживают милосердия и надеются на ваше сострадание! Во имя Господа нашего…
Наступила долгая мучительная пауза, словно в ночном кошмаре. Ева почувствовала, как желудок свело спазмом и стало трудно дышать. К горлу подступила тошнота, а сердце подскочило вверх, словно ялик на бурных морских волнах.
«Если встать и уйти прямо сейчас, — подумала Ева, — возможно, когда-нибудь мне удастся убедить себя, что все это было лишь дурным сном».
Но она понимала, что не сможет. Не столько из-за себя, сколько из-за преподобного Силвейна, который рискнул собственной репутацией ради нее.
— Кажется, среди нас сегодня нет любителей имбирного пирога, — робко промямлил Джон Фьюстер. — Наверное, нам следует…
— Пять фунтов за имбирный пирог.
Голос прозвучал буднично, почти равнодушно.
Все головы немедленно повернулись, как по команде, рты изумленно открылись. По залу пронесся дружный вздох, взметнувший ленты на шляпках дам.
Пастор привык, что его пожирают глазами, а потому даже не моргнул. С безразличным видом он стоял у задней стены, заложив руки за спину и небрежно отставив ногу. На Еву он не смотрел.
Она заметила, что зубы его сжаты, а тяжелый подбородок неподвижен, как у статуи.
