— Кто предложит шиллинг за сладкое печенье к чаю? — воззвал сэр Джон Фьюстер. — Со смородиной! Любимое лакомство для детишек!
— Ну же! Шиллинг — бросовая цена за груду камней! — выкрикнул мужчина, сидевший рядом с миссис Лэнгфорд. Его толстая шея выпирала из тесного воротничка рубашки, а короткие жесткие волосы черного цвета напоминали щетину борова. — Камни — вещь полезная!
Кое-кто из мужчин засмеялся.
— Эй, Лэнгфорд, эти печенья будут прыгать по воде, если их бросить в пруд?
«Значит, этот боров — муж Маргарет Лэнгфорд? Еще один довод в пользу противников брака», — решила про себя Ева.
— Я тебе больше скажу, если заметишь лисиц возле своего курятника, можешь смело швыряться в них печеньем моей женушки, убьет наповал!
Послышались новые смешки.
— Да-да, а можешь обнести курятник стеной из сладкого печенья. Думаю, оно запросто выдержит зимние холода! — ввернул кто-то еще.
— А в теплые дни его можно подкладывать под дверь, чтобы не закрывалась!
Мужчины, эти злобные твари, откровенно развлекались.
У Евы грубые пьяные шутки всегда вызывали отвращение."
"Она смотрела, как женщины обмениваются мрачными взглядами, беспокойно ерзают на стульях или сидят как каменные, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Многие страдальчески морщились, на их лицах читалась сложная, болезненная гамма чувств — от гнева до страха.
Со своего места Ева видела залитую багровой краской шею Маргарет Лэнгфорд. Лицо бедняги стало пунцовым, горло судорожно дергалось. Потом она расправила плечи и подняла голову, желая принять унижение с достоинством.
Порой даже желчные святоши вроде миссис Лэнгфорд вызывают невольное восхищение.
— Два фунта, — объявила Ева повелительным, властным тоном, твердым, точно алмаз.
На несколько мгновений зал оцепенел. Чуть погодя публика зашевелилась, начала переглядываться, послышалось беспокойное, взволнованное перешептывание.
Еву вдруг захлестнуло знакомое чувство азарта, щекочущее предвкушение опасности, приятное возбуждение, как перед выходом на сцену.
Возможно, она никогда больше не увидит этих людей. Так что ей терять?
— Хотя… — задумчиво протянула она, повысив голос, — разве можно измерить в деньгах самоотверженный труд женщин этого прекрасного города, любящих жен и матерей, которые проводят день за днем в неустанных заботах о своих семьях, о здоровье и счастье своих близких? Три фунта, — постановила Ева, как будто решила пересмотреть назначенную ею самой цену.
Цифра ошеломила всех.
