Грехи и мифы Патриарших прудов

Ну, мол, я свидетель, прислуга. Все видела. А он это очень-очень замять пытался. К семи приезжайте, я как раз на работу еду в электричке. Я в ночную сегодня, сижу в подъезде. И деньги приготовьте сразу.

Она назвала адрес дома на Поварской.

Катя глянула на свой мобильный — начало шестого.

— До Поварской можно прогуляться пешком, — сказала она. — По Спиридоновке и через Ржевский.

— Припаркуемся там где-нибудь. — Клавдий не мыслил себя без тачки. — А до семи можно кофе выпить.

Они не задержались на Патриках. А вот до Поварской, что была так близко, на машине добирались кругом — «лесом вброд».

По пути остановились и купили кофе с собой. Катя почти все время молчала. С Клавдием она отчего-то чувствовала себя скованно. И это ощущение лишь усиливалось.

И вот они медленно въехали на Поварскую.

— Вон тот дом, — Клавдий указал куда-то вперед.

Поварская, на взгляд Кати, была еще одной улицей-нежитью, как и Большая Ордынка. Фешенебельная, отмытая, с пестрым историческим прошлым, роскошными фасадами, до жути самодовольная и пустая, безлюдная, нелюбимая людьми.

— Там мой босс жил, — сообщил Клавдий. — Тот дом на Поварской… Да уж. Там и знаменитая мансарда Мессерера — Ахмадулиной, там и Береза — Березовский до Лондона в апартаментах куковал. Ну, этот хоть пожил, отхлебнул, так сказать, из всех чаш на пиру жизни. И повластвовал, и дела поделал, и с кремлевскими схлестнулся. Так что было что вспомнить перед смертью. А мой-то… Ох, мой… Он меня старше был всего на шесть лет. Так и не женился. Ел одни смузи овощные-фруктовые и рис.

Не пил, не курил, с наркотой ни-ни. Путанок не касался, такой девственник. Мы с ним в Тибет к ламам по три раза в год летали. Он мантры читал, даже когда котировки бумаг смотрел на сайте. А потом взял и вышиб себе мозги из карабина. Не в этом доме, в офисе в Москва-Сити, на тридцатом этаже. Карабин тайком от меня купил. Я бы не позволил. Так он тайно от всех. И так грязно вышло это бабах — мозги по всему панорамному окну налипли. Снял ботинок, носок и пальцами ноги на курок, а ствол в рот. Из-за банкротства. Он в этот кризис все потерял.

В этот момент они проезжали мимо сквера — ухоженного, но безнадежно унылого, пустого, зажатого, словно тисками, фасадами домов-утесов.

В центре скверика стоял тщедушный человечек в кепке и куртке нараспашку. Он вздымал высоко над головой лист белой бумаги и с торжествующим видом показывал его памятнику старому Михалкову — задумчивому монументу, восседающему на чугунной скамейке.