Грехи и мифы Патриарших прудов

Кости, ошметки кожи, заскорузлая от крови истлевшая одежда.

Оскал черепа, словно ухмыляющегося ей из темноты.

— Какая давность? — хрипло спросил Гущин.

— Годы, — ответил старший группы экспертов.

— Рубленые раны, нанесенные топором. У женщины — открытая черепно-мозговая травма, ставшая причиной смерти. Других рубленых ран нет. А у парня…

— У Артема Воеводина? Что у него?

— Тоже рубленые раны головы, перелом костей черепа и костей лицевого отдела. Но еще у него… — эксперт поднял голову и встретил испуганный взгляд Кати, пялившейся на них сверху.

Он наклонился к Гущину и зашептал ему что-то на ухо.

Полковник Гущин тихо охнул.

— Зарубили топором. — Клавдий Мамонтов снова поднял Катю и поставил на ноги. — А где топор?

— Здесь, на новой террасе. Его, видно, сюда зашвырнули. Мы нашли его за рулонами рубероида и вагонкой.

Оперативники упаковывали в пластик небольшой, аккуратный, но весьма увесистый топор.

— Зарубили топором, как и Кравцова, как и Быкову. — Катя чувствовала себя так плохо, что еле шевелила языком.

Клавдий Мамонтов тихонько повернул ее лицом к двери той из нижних комнат, где был разгром. Сотрудник розыска показывал жестом — пройдите сюда.

Катя двинулась вперед.

На валике дивана были разложены для фотографирования два предмета. Черные женские кружевные стринги. И изящная, потрясающе красивая, дорогая туфелька из тех, что называются «мюли» — туфелька без задника из мягкой кожи и атласа, расшитая стразами.

— Нашли внутри диванного покрывала, — сказал оперативник. — Видно, замотались в эту тряпку, когда покрывало сдергивали на пол.

Катя смотрела на кружевные трусики и туфельку. Она ощущала, как по спине ее ползет холод, леденящий холод ужаса и прозрения.

Но еще больший страх она испытала, когда полковник Гущин вылез наружу.

— Что? — спросила она его. — Что вам внизу сказал эксперт?

Гущин поднял руку — не сейчас.

— У Артема Воеводина, кроме рубленых ран головы и лица, вскрыта грудная клетка, — тихо сказал Гущин. — Разрублена топором.

— Был извлечен внутренний орган. Сердце вырубили у него из груди.

Катя стояла у облупленного, выкрашенного в синий цвет глухого забора, почти уткнувшись в деревянные плашки лицом. Ее тошнило, и она опасалась, что ее вырвет на глазах у опергруппы, на глазах у Клавдия Мамонтова.