Наташа... она стала его наваждением. Он бредил ей. И хотел так, что это становилось настоящей проблемой - выходило за рамки нормальности, лишая всякого контроля. Его чувства усиливались с каждым днем, проведенным с ней рядом. Острая, болезненная необходимость быть с ней во всех смыслах этого слова. Отчаянная нужда, скручивающая его суть, подчиняющая волю, так что иногда казалось - не выдержит. Зайдет к ней в спальню, вывалит все, что чувствует, а там... будь, что будет. Пока каким-то чудом удавалось себя одергивать.
Но с каждой проведенной в одиночестве ночью делать это становилось все трудней и трудней. Дальше так не могло продолжаться.
Громов тряхнул головой, собираясь с мыслями. Мужики занимались крышей. Окликнули его. Поздоровались. Глеб махнул рукой в ответ, стащил опостылевший за день пиджак и дернул вниз узел галстука.
- Хозяйка в саду! - крикнул кто-то.
Можно подумать, он об этом не знал. Где ж ей еще быть? Не став сразу переодеваться в робу, Глеб пошел мимо дома, по утоптанной в камень тропинке.
К ней...
Наташа дремала в гамаке, который он растянул между двух старых раскидистых яблонь. И как только уснула в таком шуме, спрашивается? Одна ладошка под щекой, вторая на остром холмике живота. Бесшумно ступая, Громов подошел к ней вплотную. Жадный взгляд скользнул вниз по загоревшему на солнце лицу, склоненной набок шее. Замер на грудях, скованных лифчиком. На людях она его не снимала, а вот дома... Он изучил ее грудь от и до. Мог с точностью до секунды сказать, когда она стала полнеть, как изменились её соски, на сколько тонов те потемнели с того момента, как они встретились.
Господи, ну, о чем он думает?
Кажется, вообще теперь не опадающий член напрягся еще сильнее. Твою мать... Он пытался с этим бороться. Даже хотел трахнуть какую-нибудь девицу, в надежде, что станет легче. Но... ни черта не вышло. Банально не смог. Почему-то засела мысль, что в таком случае он уподобится собственному сыну, который её предавал... Что угодно, но только не это.
В общем, рука стала его лучшим другом.
И это в сорок четыре гребаных года. Будь оно все проклято.
Наташа пошевелилась. Шелестящая в ветках листва разошлась - яркий солнечный зайчик коснулся до этого скрытого тенью лица. Глеб протянул пальцы, как будто и правда хотел отогнать свет, который мог ее разбудить. Погладил. Беременность меняла не только тело Наташи. Она накладывала печати и на ее лицо. Её кожа как будто светилась изнутри, а губы припухли, став еще более красивыми и сексуальными.
