С тем, как тепло было спать и просыпаться с ним, на нем считай. Я… хочу его и все это оставить. Себе. Пока. Ни-ни, никаких «навсегдамов», само собой. Но пока… да.
Что и пугает. Разве жизнь меня не научила уже, что нельзя желать этого. Ступишь на подобную дорожку — и все. Первый шаг — ты начинаешь верить, что не одна, становится так хорошо, земля из-под ног уходит. Шаг второй — ты паришь, не замечаешь, ты нужна не сама по себе, не просто так, а по какой-то сугубо прикладной причине. Что тобой просто пользуются и тяготятся вне этого использования, но ты уже не можешь и не хочешь этого видеть и понимать.
Шаг последний — тобой швыряются, тебя выбрасывают за ненадобностью. И ты умираешь-умираешь, долго, мучительно, но так и не можешь совсем сдохнуть, прекратить это. Потому что я по жизни слабачка, за собой и о себе-то знаю. Я размазня, потому что продолжала нуждаться в родителях, даже давно поняв: для них я пустое место. Я слабачка, что оказалась способна провалиться в человека, утратив себя. И выздороветь от этого так и не смогла, так и осталась жить на гребаной диете из жесткого бесчувствия.
А гадский Яр снова, похоже, заставил меня развязаться. И это такая жопа. Ведь всем известно, что бывает, когда вылетаешь из завязки. Резьбу начисто срывает.
Яр вошел в разгромленный мною сруб, подхватив по пути брошенную рыбину, и огляделся. Уставился на нарисованную на стене мишень.
— Я смою, — пообещала, скривившись при виде двух десятков помятых консервных банок. Руки тебе поотшибать, Роксана. В голодной Африке камнями бы за такое побили небось.
— И возмещу.
— Собери просто в сумку, — подал мне холщовую фигню с ручками гризли. — Поедем в поселок, я Леньке отдам — собакам скормит.
— Угу.
Я принялась собирать все, что разбросала, он же вернул стол и стулья на ножки и взялся за рыбу. Разжег буржуйку, поставил сковородку, и вскоре в доме вкусно запахло. Мой желудок заурчал зверюгой оголодавшей, и я смирно села, ожидая кормежки. А то с этими психами и беготней собственной по кругу можно и загнуться.
Вот наемся и подумаю, что дальше.
— Ты же взрослый дядька и не можешь не понимать, что на то, что у нас срастется, ни одного шанса, — начала, вытерев пальцы и сыто вздохнув. Может, рыба и поймана и приготовлена в антисанитарных условиях, но вкусная, зараза. Умеет медведина мой готовить. И трахает зашибись как круто. — Почти ни одного.
— Обоснуешь? — подняв меня, что ту куклу со стула, он растянулся на спине на лежанке, укладывая поверх себя. Удобный, мерзавец.
