Грот в Ущелье Женщин

Полосухин дрова эти наколол недавно из бревен, собранных по берегу, они еще не просохли, оттого воздух был пропитан до крайности своеобразным терпким запахом, который бывает в солнечный безветренный день в застойных бухточках на малой воде – вроде перемешались йод, свежие огурцы и гниющий силос.

Проникал запах сохнущих дров и в комнаты, оттого казалось, что дом давно не проветривался и запущен, хотя в нем все было прибрано, пыли не видно ни на шифоньере, ни на буфете, ни на столе, ни на самодельных полочках с книгами.

Крашенный яркой охрой пол тоже поблескивал чистотой. Не было видно пыли и на пузатых, тоже выкрашенных охрой бревнах стен. Но странное дело: именно оттого, что бревна были крашены и чисты, они казались чужими, не принадлежавшими этой низкой, в два крошечных окна комнате. Неудобно гляделась и финская мебель. Натуральней и уютней, должно быть, для таких вот комнат до желтизны скобленые стены, лавка у входа, печь во весь угол, а рядом с печью – металлическая кровать с промереженными чехлами на спинках и тюлевыми накидушками на взбитых пуховых подушках. И стол, грубо, но крепко сбитый, проскобленный, продраенный с песочком, не казался бы нелепым как вот этот, полированный раздвижной стол с яркой массивной пепельницей посредине, которая больше походила не на пепельницу, а на таинственное существо, сбежавшее с какой-то страницы научно-фантастического романа.

Когда гости огляделись, единодушно, скорее, конечно, чтобы сделать хозяину приятное, заключили, что в квартире чистота и уют, Полосухин прошел на кухню разжигать самовар.

А гости пошли следом, чтобы помочь хозяину, но, вполне понятно, ничем не помогли, а только восторгались тем, как ловко выведена труба для самовара через отверстие, вырезанное прямо в оконном стекле, но подобная похвала не окрыляла Полосухина, она казалась ему фальшивой.

– Давайте на кухне и устроимся, – предложил Сыроваткин, и все согласились, несмотря на протесты, верно, слабые, Полосухина.

Балясин пошел за стульями (на кухне стояло всего две табуретки), Сыроваткин, спросив, где чашки, принялся их расставлять, а Полосухин открыл подвесной шкафчик.

Пока хлопотали все у стола, нарезая сыр, открывая банки с колбасным фаршем, добавляли в масленку масла, искали печенье и сахар – самовар самодовольно замурлыкал, оттого чувство покойного благодушия охватило всех, даже Полосухина, который все ждал момента, чтобы официально доложить, что он готов отвечать на все вопросы, но передумал это делать.