— Сева, она очень несчастна. Ей не хватает внимания, заботы, и она пытается получить их таким вот образом. Хочет, чтобы ее жалели — это она воспринимает как заботу и проявление любви.
— Разве я ее не жалел? Я же любил ее, Деля, ну ты-то видела. Я ей такое прощал, за что любой другой убил бы. А ей было мало, мало!
— Она так устроена. Считает, что мужчина должен дать ей то, чего в детстве не дал отец.
— У тебя тоже не было отца. Разве ты требуешь от Матвея постоянного внимания?
— Я другая. Мне важна свобода и личное пространство, и я уважаю подобные желания других, потому не стараюсь влезть в чью-то жизнь глубже, чем меня там хотят видеть.
У Оксанки же иначе. Ей нужно все, сразу, много.
— Деля, а я от этого устал, — горько сказал Сева, придавив окурок пальцем в пепельнице. — Устал, понимаешь? Я давал, сколько мог, а она не хотела довольствоваться этим и пыталась на стороне получить недостающее. Разве так живут в браке?
— Севка, ты прав. Ты совершенно прав, и я тебя понимаю. Но сейчас только ты можешь хоть как-то ее встряхнуть.
— Что, закончились кавалеры? — с кривой ухмылкой спросил он, и я буквально почувствовала, как у него до сих пор болит это.
— Не знаю. Наверное. Но это сейчас неважно. Помоги ей, Сева, я тебя очень прошу.
Я дотянулась до его руки и накрыла ее своей, сжала пальцы. Владыкин молчал, опустив голову, и я видела, как в нем борются два чувства — жалость к Оксане и страшная обида на нее.
— Сева… ну ты ведь ее любишь, я же знаю… помоги ей, она совсем с ума сошла, я не знаю, что мне делать.
Внезапно Сева поднял голову и, глядя мне прямо в лицо, жестко сказал:
— У тебя есть связи. Положи ее в психиатрическое отделение.
Я даже отшатнулась — столько злости было в его голосе:
— Да ты что говоришь-то… как — в психиатрическое?
— Молча. Сходит с ума — значит, ей там и место. А я не хочу больше связываться с ней.
— Сева…
— Аделина, ты не понимаешь, да? Она меня всю жизнь обманывала, врала, изворачивалась, терлась с каким-то мужиками, в дом их водила — а я терпел! Ты не понимаешь, насколько это унизительно?
— Но ты ведь терпел.
Никто тебя не держал, ты мог встать и уйти — ведь так? Но ты не уходил, ты терпел, прощал! А сейчас, когда она совсем одна, когда она в очень тяжелом душевном состоянии, ты отказываешься ей помочь, хотя можешь.
— Аделина, прости, не могу. Ты зря приехала.
Я внимательно посмотрела ему в глаза и вдруг поняла — он прав, я зря приехала, зря заговорила об этом.
