Я – инквизитор

А вот схема борьбы, которая была ему навязана отцом Серафимом, была отцу Егорию глубоко чужда. Священник командует: «Ату его!» — и верные христианству уничтожают отступника… Это, может, подходило для католических пастырей, но для истинно верующего православного священника — просто нож в сердце.

Было от чего растеряться отцу Егорию. Поэтому и молил он Господа денно и нощно: вразуми!

А вот Андрею такая ситуация казалась вполне нормальной. Зло для него воплощалось в конкретных субъектах. И этих, конкретных, он готов был давить, не щадя сил.

Не убивать — этот порог ему переступить было трудно, хотя в «снах» своих он убивал не раз. Кстати, может, поэтому Андрею было так трудно лишить человека жизни в своем обычном состоянии? Не убить, но сделать так, чтобы мерзавец уже не мог издеваться над слабейшим. Настоящий воин презирает боль. Настоящий воин будет драться со сломанной рукой, с разорванной селезенкой. Но настоящий воин не станет вымогать деньги у женщины. Или пытать заложника ради паршивой тысячи баксов. Сделай мерзавца полуинвалидом — и он превратится в пустое место. Так полагал Ласковин, понимая, впрочем, что всю шваль не передавишь.

Потому он готов был бить в центр, в источник. Пусть ему скажут: вот враг! И он сделает.

Отец Егорий доказал, что он может направлять руку Андрея. Но он больше не хотел ее направлять! Черт побери! Это было нечестно! Это было неправильно! Отец Егорий сказал: «Убей тварь!» И Ласковин убил. Тварь, вампира, убил. И другую тварь он тоже убьет! Если Потмаков скажет: убей!

Но Игорь Саввич сказал только: «Да, это он».

И все. Прошел целый день, а они даже ни разу не поговорили. Иеромонах попросту не хотел говорить о Пашерове. Почему? Слабость? В это не верилось. Андрей не знал никого, кто был бы так же силен духом, как отец Егорий.

Вспомнилось Ласковину: «и дан тебе пес!» Неужели «двойник» все-таки прав? Или это то, что сам отец Егорий называет «искушением»?

Вот поэтому Андрею и нужен был совет. И он знал, кто может ему помочь.

Электронный замок открылся с негромким жужжанием.

Ласковин сам поставил его три года назад, и то, что замок по сей день безукоризненно работал, было приятно.

Свет в раздевалке горел. Горел и в зале, но в четверть силы. Включена была лишь одна группа ламп.

Ласковин достал из сумки кимоно, боксёрки, переоделся и тщательно, по всем правилам, завязал пояс.

Войдя в зал, он поклонился трижды: отцу-основателю, наставнику и самому залу.

Зимородинский сидел на полу, спиной к зеркалам.