Я тебя получу

— Но Паша же в тебя не стрелял, имей смелость признаться! Ты же сам это все, да? Неужели можно ненавидеть кого-то настолько, что даже намеренно причинить себе вред?!

— Только ради тебя, Мань… Ну не мог я допустить, чтобы ты связала свою судьбу с ним! Не мог, понимаешь?! Когда я увидел его, такого борзого, с этой спичкой во рту… Я как будто в прошлое вернулся, — тяжело вздыхает. — Посидел бы, подумал над своим поведением пару лет где-нибудь в колонии поселения. Не стал бы я надолго его упекать, так, спесь сбить. А потом глядишь — вышел бы человеком.

А ты в это время нашла бы себе приличного мужчину. Не одной же тебе ребенка поднимать.

Если до этого я еще пыталась возродить в себе зачатки сочувствия, пыталась проникнуться его историей больной любви к «плохой» девочке, пыталась оправдать его ужасный поступок… То этими своими последними словами он перечеркнул все.

Он не раскаивается. Он до сих пор считает, что все сделал правильно и никогда не смирится с тем, что я полюбила сына женщины, которая его предала.

Я осознаю это как никогда четко и поэтому мне придется сделать выбор.

Хотя я уже его сделала.

Молча поднимаюсь с кровати и под полный недоумения взгляд отца дохожу до двери. Убираю за уши волосы, поправляю юбку, а потом поднимаю с пола таблетку.

— Сегодня ты сделаешь так, чтобы Пашу отпустили домой. И никаких записей в уголовном деле.

— Это невозможно! Так быстро это все не делается, Мань. Ну кем я себя выставлю?

— Выздоравливай, пап, — положив таблетку на стол, ухожу, бесшумно закрыв за собой дверь.

— Го-орько! Го-орько! — подняв рюмки орут на разные голоса гости. Слышится смех, звон бокалов, веселая музыка из поставленных на подоконник допотопных динамиков.

Раскрасневшийся от духоты Андрей поднимается на костылях из-за стола и довольно откровенно целует уже слегка уставшую, но ужасно счастливую невесту.

— Оди-ин! Два-а! Три-и! — надрывая глотки кричат друзья, и я ору громче всех. Хотя нет, возвышающийся по правую руку Пашка побил все рекорды по величине децибелов.

Его волосы прилично отросли и свисают на лоб мягкими волнами, которые он люто ненавидит, но ходит так, потому что меня они безумно умиляют.

А как он еще хотел? Угодить беременной женщине — долг каждого терпеливого мужчины.

Прекращаю орать на цифре четырнадцать (совсем они совесть потеряли, что ли?) и прислушиваюсь. Точно, за стеной доносится плач.

— Иринка проснулась, — поднимаюсь на цыпочки и шепчу на ухо Паше. — Не отвлекай молодых, сегодня их день. Я схожу.