Игры с хищником

 – Пришел узнать о ребенке...

Переубедить Евдокию было невозможно: из строгой хозяйки в доме бывшая комсомольская секретарша превратилась в жалкую старуху.

– Ты уж прости нас, батюшка, по глупости мы дело-то затеяли! – запричитала. – Не гневайся уж на нас! Это все Никитке вздумалось – в кулак зажму, за жабры возьму... Да и Тоньке тоже взбрело!.. Ума-то нет у обоих!

– Чей ребенок у Антонины? – спросил Сергей Борисович.

– Тюремщика! – клятвенно заверила она. – Вот крест! Тонька сразу и сказала...

В этой клятвенности он услышал затаенный страх.

– А проверь, батюшка, проверь! – осмелела она. – Так и есть!

Он сошел с крыльца и обернулся:

Евдокия посмотрела в сторону темного огорода, помялась.

– В бане твой дед... С Никитой.

– Да нет... Вино делают.

– Что смотреть-то, батюшка? – испугалась она. – Для себя сидят. Мы теперь не продаем...

– Что на него смотреть? Старый он, не узнает никого. Да и ты не узнаешь...

– Все равно. Раз уж приехал...

Евдокия провела его по огороду к старой, черной бане, где света не было, впрочем, как и дыма из трубы.

Да и специфического запаха кипящей барды, по которому во все времена милиция определяла, где гонят самогон, он не почувствовал.

Евдокия подвела его к стене и отвернула край тяжелого, мокрого войлока, которым было завешано окно. Сергей Борисович присел и заглянул...

На стене бани горела невидимая электрическая лампочка, отчего тени от предметов были немного скошенными, а из-за пара расплывчатыми. Посередине стояла большая кадка, в которой сидел обнаженный, изветшавший старик: тело его напоминало утлые мощи Христа, но безбородое лицо – скорее, от косого света – выглядело молодым и очень знакомым.

Никита черпал воду ковшом из фляги и тонкой струей лил на облысевшую голову деда. Из кадки же валил пар...

– Он что, заболел? – спросил Сергей Борисович.

– Нет, слава богу, здоровый пока...

– Что же его в кадку посадили?

– Так, батюшка, чудо творит, – прошептала Евдокия. – Истинное!

От ее слов в лицо ударило взрывной волной и заложило уши.

Голос Евдокии доносился издалека и был каким-то искаженным, как эхо.

– Никто не верит, из чего белое вино делаем. А это и впрямь вода колодезная. Сыч-то ведь он – чудотворец истинный!

– Этого не может быть.

– И я знаю – не может... Но получается чудо. Как Христос сотворил из воды вино, так и Сыч творит... Я тебе дам бутылочку, так попробуешь. Да ты не брезгуй, он ведь чистый, святой...

Она опустила войлочную занавеску и перекрестилась.