– Гера, ты почти ничего не съел, – укоризненно сказал брат.
– Я наелся, спасибо, – ответил он.
– Тогда пошли на улицу. Там отличная погода. Вставай. – Василь дернул его за руку.
Аверин встал и позволил Анонимусу себя одеть. И пошел за братом. Они вышли во двор. И Аверин сразу прикрыл глаза рукой: солнце их буквально выжигало. А убрав руку, он понял, что она мокрая.
– Пойдем. – Василь потянул его за собой.
– Я хочу побыть один, – проговорил он.
– Нет уж. Хватит. Ты постоянно сидишь один и смотришь в пустоту.
Давай прогуляемся. Ты уж извини, подосаждаю тебе немного своим присутствием.
– Хорошо. – Аверин знал, что, если не спорить, его быстрее оставят в покое. Они принялись неспешно ходить по парку. Василь без конца говорил, рассказывал какие-то истории из детства и юности, но Аверин не слушал. Лишь иногда кивал и говорил «да».
– Давай тут остановимся, – сказал Василь, когда они подошли к семейному склепу, – ты постой немного, а я помолюсь, ладно? Я знаю, что глупо звучит, но вдруг это тебе поможет.
Аверин хотел было сказать, что не нужно ему помогать, но тогда пришлось бы снова вступать в диалог. Поэтому, посмотрев на шевелящиеся губы брата, он прислонился спиной к стене склепа и прикрыл глаза.
Его пронзил жуткий мертвящий холод. Аверин почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Он съежился, сполз на землю и, с трудом подняв руки, сжал плечи. И услышал грохот. Он понял, что стучат его зубы. А сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди.
– Что с тобой? Гера!
Перед ним возникло перепуганное лицо брата.
– Кузя… – прошептал он и почувствовал привкус соли на губах. Провел по ним рукой и увидел на пальцах кровь.
– Гера! – Василь принялся его трясти и, оттащив от стены, уложил на траву.
По небу плыли огромные белые облака. Холод начал понемногу отступать.
– Анонимус! – закричал брат.
– Не надо звать… – тихо проговорил Аверин, – я сам. Мне уже лучше.
Он сел и вытер губы, они продолжали кровоточить. Кончики пальцев саднило, как будто он скреб ими камень.
А внутри будто разрасталась огромная дыра. Казалось, она вот-вот поглотит его.
А потом пришла боль. Сердце сжалось, он закашлялся и схватился за грудь. Холод сменился жаром, горело все: глаза, лицо, щеки. Он сжимал голову руками, раскачивался и хрипел, чувствуя, как его рот все больше наполняется кровью. Когда он понял, что сейчас захлебнется, выплюнул соленый колючий ком боли на траву. Поднял голову, на него смотрели две пары глаз. Человек и див.
