– Дмитрий Григорьевич, надеюсь, вы не обидитесь, если я буду обращаться к вам по имени и отчеству? – спросил Соколова Виктор, и добавил, – в свою очередь, я не буду возражать, если и вы так же будете обращаться ко мне.
Ротмистр кивком дал понять, что не против, и тогда Сергеев продолжил:
– Видите ли, Дмитрий Григорьевич, нам – мне и моим друзьям, которые сейчас временно отсутствуют, очень хочется, чтобы у нас во время пребывания в Петербурге не было никаких недоразумений с вашими коллегами."
"– Граф дал мне на этот счет надлежащие инструкции, – ответил ротмистр, – только вы, Виктор Иванович, поймите и нас правильно – мы можем гарантировать вам почтительное отношение служащих Третьего отделения и жандармов.
Но не можем ничего обещать насчет чинов городской полиции и их руководства из министерства внутренних дел. Тем более что у Александра Христофоровича уже были некоторые серьезные размолвки с графом Строгановым – министром внутренних дел, и Сергеем Александровичем Кокошкиным – столичным обер-полицмейстером.
Сергеев усмехнулся про себя. Столько лет прошло, а соперничество среди силовиков как было, так и осталось. «Всемогущие», как их считали в народе, жандармы все время ожидали подвоха со стороны господ-полицейских. И часто их ожидания оправдывались. Происходило же сие не от дурного воспитания и желания подгадить конкуренту. Расчет был, что ни на есть шкурный – каждое раскрытое «злоумышление на порядок управления» давало повод полицейским получить новые чины и награды, а также выбить дополнительные ассигнования на «известные цели» – так в документах того времени изящно именовались деньги, выделенные на поощрение тех, кого скромно называли агентами, а попросту – доносчиков.
– Скажите, Дмитрий Григорьевич, – неожиданно спросил Виктор ротмистра, – а приходилось ли вам лично встречаться с теми, кто возмущает лиц разного сословия против монарха и правительства? Если да, то кто они были?
Ротмистр на минуту задумался, а потом ответил:
– Видите ли, Виктор Иванович, мне довелось видеть явных противников порядка управления государством.
Но не они представляют опасность для общества. Их слишком мало, чтобы возмутить народ, и большей частью они не совсем здравы умственно.
Куда опасней другие. Это молодежь – дворянчики от семнадцати до двадцати пяти лет, которые и составляют наиболее гангренозную часть общества. Среди этих сумасбродов мы видим зародыши якобинства, революционный и реформаторский дух, выливающийся в разные фразы.
