— А внезапно нападать не мерзко? Пусть радуется, что ей Видар достался, а не какой-нибудь урод.
— Ладно. Что с ней делать, решишь сам, сын. И есть у меня для тебя еще один подарок, пойдем-ка со мной.
— В свете последний событий я начинаю очень настороженно относиться ко всяким подаркам и сюрпризам.
— Не переживай. Этот тебе точно понравится.
— Понравится? — спросил я, следуя за отцом куда-то вниз поместья. — Что мне может тут понравиться⁈ Это же долбаная холодная или…
Да, это был именно он — карцер, высеченный в камне, что находился глубоко под поместьем.
Он дышал холодом, будто сама смерть исторгала ледяное дыхание сквозь трещины в древних стенах. Камни, почерневшие от вековой сырости, покрывал иней, словно слезы проклятых, застывшие в вечном трауре. Воздух густел от запаха гнили и металла — аромат отчаяния, въевшийся в каждый угол.
Тусклые магические факелы, заключенные в железные клетки, мерцали кроваво-багровым светом. Их пламя, подчиненное темным заклятьям, не грело, а лишь рисовало на стенах пляшущие тени, извивающиеся, как духи забытых грешников.
Те, что осмеливались вслушаться, слышали шепот — не язык живых, а скрежет костей, перетираемых временем, да приглушенные стоны, вплетенные в саму ткань этого места.
Цепи, что были тяжелее греха, висели меж сводов, их звенья, испещренные рунами страдания, сковывали не только плоть. Они жадно высасывали магическую силу, оставляя жертву пустой, как высохший колодец. На каменном полу, шершавом и обжигающе холодном, чернели пятна — следы крови, впитавшейся так глубоко, что даже тьма не могла их поглотить.
В углах замерли орудия возмездия, каждое — произведение извращенного искусства. Железные объятия Покаяния — устройство с шипами, пронизывающими тело при малейшем движении. Зеркало Истины, чья поверхность, словно жидкий мрак, заставляла жертву видеть собственные страхи, материализующиеся в реальность. А в центре, на пьедестале из черного базальта, покоился Венец Безмолвия: железный обруч с иглами, впивающимися в виски, обрекающий на вечный крик в тишине собственного разума.
Даже время здесь текло иначе. Сутки растягивались в годы, минуты разъедали душу медленнее, чем яд. Ни надежды, ни сна — только бесконечное сейчас, где каждый вздох отзывался эхом в пустоте.
Карцер рода Раздоровых не просто заточал тела. Он пожирал свет в душе, оставляя лишь холодное осознание: отсюда нет выхода. Даже смерть боялась ступить в это царство вечного наказания.
— Тебе нравится? — чуть дернул щекой отец.
