От платка он перешел к моему лицу, погладил указательным пальцем подбородок, провел по шее до ворота, расстегнул на ключице верхние две пуговицы, ненадолго замер и вновь вернулся к покрытым волосам. На этот раз решил, что платок в моем гардеробе деталь лишняя.
– Я их плохо знал, а тогда еще и ненавидел. Было не жаль. Даже все равно.
Он расправил мои волосы, запустил в них пальцы и с нарочитым вниманием начал раскладывать по груди и плечам прядь за прядью.
– С ними в повозке была старая кормилица. Я ее «мамой» звал, пока не понимал, что к чему.
Потом тоже называл тайком, когда никто не слышал. Она могла умереть за это, но все равно мне разрешала.
Лишние вопросы мне задавать не требовалось.
– Рабыня?
– Они такие разные. Все. – Вангьял снова подергал меня за короткие пряди на висках. – Переливаются на солнце. Одни совсем темные, синие, другие лазурные, третьи зеленоватые, как морская волна у берега.
Так вот откуда это отношение бережное к рабыне.
– Убийства ради свободы… Ее называли необходимой жертвой.
Я был на суде.
И вот откуда пренебрежение и неприязнь к повстанцам. Люди действительно все разные.
Вангьял отогнул ворот моего одеяния и коснулся обнаженного плеча.
– А еще у меня есть невеста.
– Что? – В новый виток диалога я не вписалась. Невеста – это про меня? Или…
– Ее зовут Цэрин. – Он как-то подозрительно заулыбался. – Цанпо выбрал, поскольку я жениться отказывался сам. Она младшая дочь сестры его жены.
Я открыла рот и закрыла. В груди неприятно кольнуло. Я бы сказала, крайне неприятно.
И этот укол начал медленно разрастаться в раздражение, а затем и в злость. Я умная, здравомыслящая женщина, обладающая необходимым для избранной профессии хладнокровием, к подобному оказалась не готова. Никогда не ощущала себя настолько обычной среднестатистической землянкой. Только теперь он решил рассказать?! Рабыню можно в курс дела не вводить? Цели достигнуть, а дальше начинать неспешно подсказывать, что ничего серьезного в виду не имел и вообще есть другая? Никогда еще в моей голове не рождались самые обыкновенные, недальновидные, глупые вопросы.
Я глубоко вдохнула сквозь сжатые зубы и выдохнула.
Улыбка Вангьяла стала шире, и она же отрезвила. Ревность и обида не улетучились, но под контроль я их взяла.
– И глаза у тебя цвет меняют, – пробормотал доисторический паршивец. – Когда ты злишься, они темнеют. Ничего не спросишь?
– А надо? – сквозь зубы процедила я. Не знаю, что так резко заставило не сдержаться.
