Знал, по-видимому, что такое копыта рассвирепевшей лошади.
Поначалу эти игры забавляли Мавра, но вскоре он почувствовал, что они ему необходимы. В нем заговорил скакун, проснулась кровь предков – диких и беспокойных варварийских лошадей. Азарт скачки захлестывал, туманил голову, заставлял в непостижимо стремительном карьере оставлять позади круг за кругом.
Рыжий злился, негодовал, но, подхлестываемый волнами бессильной ярости, неутомимо гонял жеребца. После каждой скачки язык его вываливался, палевые бока с хрипом вздымались, и он как подкошенный почти без чувств грохался на землю.
Инстинкт подсказывал псу: еще две-три такие скачки – и конец. И Укол плюнул на строптивого жеребца. Напрасно теперь Мавр заигрывал с ним и делал вид, что удирает. Рыжий не реагировал. Он зевал, презрительно отворачивался и лишь иногда, когда Мавр подбегал слишком близко, грозно рычал, обнажая желтые зубцы когда-то могучих клыков.
Халатность рыжего Мавр расценил как нечто оскорбительное. Такое чувство испытывают маленькие дети, когда у них отнимают любимую игрушку.
Он топал ногой, призывно ржал, но, получив за панику нагоняй от матери, успокоился. Мавр вспомнил, что есть речка и масса других развлечений. На Укола он больше не обращал внимания.
Река встречала его чудесными запахами, свежестью, бестолковым гомоном ребятишек. Осторожно, без брызг, Мавр входил в воду и шел на глубину. Когда вода доходила ему до крупа, он покрепче упирался ногам и в дно и вставал против течения. Густое стекло воды переливалось и ослепительно блестело.
Мавр фыркал, мотал головой и от удовольствия брыкался. Иногда он играл. Внезапно вскинувшись, он всем телом рушился на воображаемого противника и с веселым ржанием колотил его частыми ударами передних ног.
За эти своевольные отлучки Мавру иногда влетало, и довольно здорово. Особенно неистовствовал Филин. «Обопьешься, черт!» – бешено орал он размахивая кнутом. Мавр мгновенно прыгал в сторону и вихрем пускался наутек. Филин гикал, свистел, сыпал вслед ругательствами.
Человек он был вспыльчивый, нервный, но лошадей любил и толк в них понимал. Видел, что за конь растет, а потому берег и лелеял. Видно, рассчитывал на него."
"Любил Мавр и ночи с их таинственной тишиной и мягким дрожанием далеких звезд. Задрав голову, он подолгу смотрел на одинокий белесый желток луны и горько всхрапывал, вернее, всхлипывал. То, что он испытывал, трудно передать. Это была не тоска, не грусть, а что-то властное тревожно-зовущее.
