— О чем вы, ваша светлость?
— Я устал уже повторять, что достаточно называть меня просто Хантером, герцогиня, — сказал он с озорной улыбкой. — Такое право вы вполне заслужили. А может, мне удастся убедить вас называть меня просто по имени.
По лицу Грейс промелькнула тень страха.
— Не требуется ни в чем меня убеждать, ваша светлость... Хантер! — быстро поправилась она.
— Вы просто пытаетесь отравить мне удовольствие, — сказал он шутливо, передвинулся ниже и окончательно стащил с нее одеяло.
— Не нужно... подождите!
Единственное, чего хотел сейчас Хантер, — продлить их обоюдное удовольствие. Грейс уже показала, что живо откликается на его прикосновения. Он считал, что к сопротивлению ее побуждает не антипатия к нему, а самый обычный страх. А если он прав в этом, то оттягивать неизбежное — значит проявить жестокость.
Он лишит ее невинности, а уж потом они могут обсудить, какого рода семейные отношения для них приемлемы. Красота и плотские желания — слишком хрупкий материал, на нем не построишь прочного фундамента.
И все же сейчас они получали друг от друга больше, чем каждый из них мог ожидать.
Теперь ему открылось почти все тело Грейс — хрупкая грудная клетка, плоская равнина живота с маленьким углублением пупка, которое Хантеру не терпелось исследовать языком. Он нащупал мягкие изгибы бедер, и Грейс вся застыла.
— Это неприлично в высшей степени! — пробормотала она и отвернулась, будто не в силах смотреть на то, что он станет делать дальше.
— Но в том случае, если я все сделаю правильно, обещаю, что вы станете просить меня проделать все заново.
Глава двадцать вторая
Такой беззащитной Грейс никогда еще себя не чувствовала.
Ни одному мужчине не позволялось ласкать ее так смело, а герцог Хантсли оказался очень придирчивым в осмотре своего нового приобретения. Она ощущала двусмысленность своего теперешнего положения. Девятнадцать лет тому назад бабушка Хантера сговорилась с ее дедушкой.
Она очень умно рассчитала, как оказать услугу старому другу и одновременно приумножить состояние своего рода. Судя по всему, у старой герцогини был аналитический склад ума и хватало суровости, чтобы принести в жертву своим расчетам что угодно и кого угодно.
А ее внук и Грейс оказались удобными пешками на шахматной доске.
Сама Грейс в том возрасте, конечно, никак не могла постичь замысел старой герцогини, достойный ума Макиавелли.
