— Да… психики тратят много энергии, нам нужно тепло…
— Как тебя угораздило? — он водрузил контейнеры на поднос и вытащил из ящика нож.
— Стать ведом? — я украдкой любовалась его простыми и изящными движениями. Мужчина на кухне — все же зрелище не из заурядных. А такой мужчина — тем более.
Мужские руки вообще были моей персональной слабостью, и теперь я отдалась ей полностью, наблюдая за тем, как напрягаются и расслабляются мышцы на его предплечье, прорисовываются вены под слегка смуглой кожей… У Мирослава были очень притягательные кисти рук.
— Аня…
— А? — опомнилась я и осторожно потерла глаза. — Ведами становятся не по своей воле…
— Я знаю. Но психиками тоже? Или ты можешь развивать разные способности?
Он подхватил поднос и кивнул мне в сторону гостиной.
— Нет, способности одни… Развиваешь, что дали… — я села за стол, поджав под себя ноги. — Что это за кольцо?
Мир опустил взгляд на мою руку.
— Мне его мать оставила, — глухо отозвался он, но видя, как расширились от испуга мои глаза, мотнул отрицательно головой: — Моя настоящая мать.
Держи…
Я машинально взяла из его рук чашку чая, и кольцо звякнуло о ее фарфоровый бок.
— Зул сказал надеть его тебе, — голос зверя наполнился усталой хрипотцой, взгляд устремился на огонь, а мой — на него.
Значит, ""шакалица"" не была его матерью! Какое облегчение, только не знаю, почему…
— Но об этом, Аня, никто почти не знает… — добавил он, закрываясь в себе снова. Было такое чувство, что я ненароком подцепила края его самой болезненной раны.
Его сжирала боль, связанная с матерью. Он попробовал ее облегчить, доверившись мне, но не вышло.
После ужина он унес посуду на кухню, а я осталась сидеть у камина, словно парализованная. Частично я понимала, что это все — не мое дело. Меня продали, как вещь зверю, и я не собиралась… что? Смиряться с судьбой? Так сама же заключила с ним негласный договор, который расторгает с ним отношения только в определенных случаях. Получается, я согласилась стать его… Но сегодняшний день совершенно смешал чувства.
Его боль не давала мне покоя, жалила и изматывала…
И, кажется, не только меня. Мирослав, как оказалось, уже какое-то время стоял в нескольких шагах и не спускал с меня глаз.
— У меня к тебе есть разговор, — тихо начала я.
— Говори.
— По поводу детей…
— Думаю, у нас с тобой не может быть детей.
Я не знаю, что поразило меня больше — его спокойствие или смысл сказанного.
