Мир поднял глаза от мобильника и глянул в окно:
— Это улица, на которой живут сплошь психи и наркоманы, — объяснил мне.
— В лучшем городе мира есть такая улица?
— Да, — усмехнулся он и вернулся к мобильному, а я устремила взгляд в окно.
Ничего особенного: грязная, мрачная, в то же время широкая улочка… Магазины, хостелы, остановки… Все это несложно было рассмотреть — водитель ехал очень медленно.
Через полчаса мы, наконец, свернули с оживленной улицы в проулок и въехали на парковку высотного здания. И меня словно отрезало от мира напрочь.
Здесь было глухо, но далеко не спокойно. Пройдя через систему пропусков и идентификаций, автомобиль двинулся по парковке к парадному входу с секьюрити и новой пропускной системой. Едва Мирослав подвел меня к входу, к нам подошел один из охранников:
— Мистер Карельский, миссис… — кивнул высокий мужчина с хищным лицом. — Казалось, он мог просканировать без аппаратуры — одним взглядом. — Прошу…
-44-
Лифт тронулся вверх.
— Аня… — Мир открыл в руках еще одну коробочку и достал серьги, а я так нервничала, что не сразу поняла, что происходит.
— Ты не представляешь, как на меня смотрели, когда я просил переделать застежку под клипсы… — Он подтянул меня ближе и, не дав рассмотреть, принялся надевать украшение.
Да, я не носила серьги. Нам вообще нельзя было протыкать себя насквозь в любых местах. Серьги, пирсинг — все могло привести к потере энергии.
Закончив, он притянул меня к себе:
— Не нервничай, все это — просто формальность.
Ты — моя женщина, я тебя выбрал — это главное. Просто помни об этом.
Но меня не отпускало… Было в его голосе что-то, что лишь будоражило сильней, пугало и било током нервы… Мои глаза вдруг расширились от догадки: перекресток.
Место и время, где жизнь кардинально меняется. Я не чувствовала подобного даже с появлением Мира в моей жизни. Он вошел в нее так, как нож входит в масло — с конкретной целью. Такие вещи не зависят от нас самих, выбора нам не предоставляют.
А вот когда ты приближаешься к «перекрестку» — все совсем не так.
Мне возвращали право выбора, предоставляли вожжи моей собственной жизни, и теперь Мирослав всего лишь был рядом. Но решать предстояло мне.
И с такой убежденностью я шагнула из лифта в большой холл, выстланный черным мрамором. Высокие потолки, уходящие в тень, нагнетали еще больше драмы, задернутые портьеры в тени тоже казались черными, и даже свет от огромных люстр, словно висящих в воздухе, едва разгонял тьму.
