Голова его покрылась тёмным младенческим пушком. Пропали морщины, выросли ресницы и брови. Иногда к вечеру у него немного поднималась температура, но только потому, что резался очередной зуб.
Домашние, видевшие его каждый день, не замечали удивительных перемен. Но когда Таня перед отъездом привела его в госпиталь, сестра Арина не узнала его, спросила: «Ты чей, мальчик?» А потом чуть не потеряла сознание, крестилась, плакала, бормотала: «Чудо, чудо! Господи, благослови!»
Прослезился даже фельдшер Васильев. Он обнял Осю и сказал:
— Ну, теперь, брат, ты болеть не имеешь права, ты обязан жить долго, учиться старательно.
Вырастешь, может, писателем станешь, вон, какие истории тут нам сочинял! Как будешь книжку писать, смотри, не забудь, напиши про меня, что, мол, был такой фельдшер.
Хирург Потапенко вертел Осю, щупал, заглядывал в горло, стучал молоточком по коленке, качал головой:
— Всякое повидал. Сам возвращал людей с того света, редко, но бывало, однако такого и вообразить не мог. Надо консилиум собрать, студентов привести.
Ведь никто же не поверит.
— Ну уж нет! — сказала Таня. — Никаких студентов! Вы что?
— Пошутил, пошутил. Не злитесь.
На вокзале Ося повис на Михаиле Владимировиче, обхватил его руками и ногами.
— Ты как будто навек со мной прощаешься, — сказал профессор, осторожно опуская его на землю.
Вагон первого класса вызвал у Оси лёгкую оторопь. Он разглядывал и трогал шторки, бархатные диваны, медные ручки, лаковый столик, глаза его сияли. Поезд тронулся. У Оси на щеках впервые появился румянец.
Он стоял в коридоре у окна, прижав нос к стеклу.
— Ты заметила, он уже часа полтора молчит, — прошептал Андрюша на ухо Тане, — его как будто подменили.
— Мой брат, конечно, гений диагностики, — сказала тётя Наташа, — но на этот раз он ошибся. Когда он написал мне об Осе, я специально нашла в медицинском справочнике все о прогерии. Думаю, Миша перепутал её с обычной дистрофией. Фрукты, солнце, морские купания — вот что ему нужно. Впрочем, вам двоим тоже. Вы оба бледные и худые.
Таня, ты, надеюсь, не сохнешь по какому-нибудь усатому поручику?
— Нет, тётя, — сказала Таня.
Андрюша многозначительно фыркнул."
"— Что? — уставилась на него тётушка. — Ну-ка, рассказывай!
Андрюша покраснел, покосился на Таню. Она нахмурилась, покачала головой отвернулась.
— Не хотите говорить, не надо, — вздохнула тётушка, — не любите вы меня, совсем забыли, за год ни письма, на открытки.
— Очень любим, не забыли! — Таня уселась рядом с ней, обняла, поцеловала.
