Итак, головка твёрдая, округлая, консистенция таза, напротив, неравномерна, мягковата. Главное, не перепутать, что сверху, что снизу».
Переждав ещё одну мощную потугу, Федор принялся мять Зинин живот. Пот тёк в глаза, хотя в комнате было прохладно. Где твёрдое, круглое, где мягковатое, он понять не мог. Руки стали чужими, тупыми, бесчувственными.
«При тазовых предлежаниях сердце плода более отчётливо слышно выше пупка. Повторяю, бояться нечего. Но сохрани вас Бог от поперечных предлежаний с выпадением ручки».
Агапкин за все курсы имел высший балл, и только акушерство сдал посредственно.
Каменный живот, ничего нельзя понять. Вой Зины, голубиное воркование Ренаты. Очередная потуга. Нужно уложить Зину как-то иначе, на бок, что ли? Живот опять расслабленный, рыхлый. Прощупать в последний раз, потом внутреннее исследование. Оно нежелательно, можно занести инфекцию. Хороший врач обходится без него. Но Федор Фёдорович Агапкин врач посредственный или вообще никакой. Сейчас угробит несчастную Зину вместе с ребёнком, и все поймут, что вовсе он не врач.
Беспомощный идиот, тряпка. Нет, хуже. Уголовный преступник. Каторжник.
Вот она, головка, чуть ниже пупка, слабый маленький комок под руками. Почему кость такая мягкая? Странная, неровная форма. Но другого ничего нет. Что сверху? Что снизу? А плод вообще без головы бывает?
«В периоде изгнания при наружном исследовании головка не прощупывается вовсе».
Агапкин выпрямился, повернулся к Ренате всем корпусом и заорал, глядя на неё сверху вниз:
— Тазовое? Потуг нет? Сердцебиение не прослушивается? Где вы, сударыня, учились? Или вам совсем запорошило мозги кокаином? Что застыли? Нужно поднять её, переложить иначе! Валик подушки под спину! Горячую воду! Чистые простыни! Йод! Руки мыть! Приготовить стерильные ножницы, шёлковую нить! Раствор нитрата серебра! Вату! Марлю!
«В периоде изгнания риск для плода увеличивается.
Сердцебиение следует выслушивать каждые десять минут».
Рената бестолково заметалась, убежала, хлопнув дверью, прибежала с охапкой белья.
Зина мотала головой, до крови кусала губы. Сысоев явился и стал объяснять, что подушек больше нет, самовар он поставил, нельзя ли, чтобы Зина кричала тише, а то с улицы могут услышать.
— Плевать! Откройте форточку, ей нужен воздух! Зина! Тужьтесь! Дышите ртом, часто, как собака на солнцепёке, дышите!"
"Агапкин схватил фонендоскоп. Сердце ребёнка билось также быстро, как его собственное сердце, в одном ритме.
— Кроме нас с тобой здесь все сумасшедшие.
