— Дядюшка, так лето в деревне целый год кормит! Вот и встаём с солнышком! А вы сами разве в своем поместье не так живёте? Вы ведь тоже выросли в поместье, так жили и ваши родители, я помню, хоть и маленькая была, как только чуть солнышко, так дедушка и бабушка уже на ногах и все в делах.
Родственничек скривился, видно, не очень он жаловал такие воспоминания, и неожиданно бухнул:
— Ты вчера говорила о документе на опеку? Так вот, смотри! Вечером хотел тебе показать, да не дождался тебя.
Разве прилично девице шастать невесть где до темноты?
Я взяла в руки документ и, разворачивая его машинально пробормотала:
— Не волнуйтесь, дядя, я была не одна, меня сопровождали, и особы женского пола тоже.
Документ был… документом, с солидными гербовыми печатями, кучей каких-то вензелей, подписей с завитушками, и трудночитаемым для меня из-за обилия ятей.
Кое-как пробралась сквозь дебри всего. Дочитав, посмотрела на дядю. Он сиял тульским самоваром. Электрическим.
— Ну, ты убедилась, что все права у меня имеются? Надеюсь, ты сможешь быстро собраться, я не намерен торчать в этой дыре и лишнего часа!
Мысленно сосчитав до десяти, чтобы не вылить чернильницу на голову дядюшке и вообще, не проломить ему голову мраморным пресс-папье, я глубоко вздохнула и спокойно сказала:
— Так вы можете отбыть хоть сейчас! Я вас не задерживаю! Я решила остаться здесь, в имении.
Отчёты о моем самочувствии и моих делах вы можете получать от моего управляющего и моего духовника, отца Василия. Он очень ответственный человек.
Дядюшка слегка подвис от моей наглости, оглянулся на своего приятеля и удивлённо протянул.
— Эээ… это ещё что за своеволие? Будешь делать, как я велю! Скажу, и поедешь, велю — и замуж пойдешь!
— Арсений Данилович, но в документе не прописано место проживания опекаемой особы.
То есть, я могу выбрать, где мне жить. Я уже не являюсь малолетним ребенком, не способным прожить без присмотра взрослых. Да и жила я все эти месяцы без вашей помощи и опеки, как видите, все в порядке.
Дядя, оскорбленный в лучших чувствах, взревел.
