Из западни

Действительно ли существовал его устный приказ отправлять с кораблей эскадры не абы как, а по графику, десяток наиболее шустрых и боевых матросов с парой таких же бравых унтеров по вечерам менять прислугу в заведении и прислуживать господам офицерам, попутно присматривая за чужими и скоренько их выпроваживая, доподлинно не известно. Но в итоге лишние уши так и не услышали практически ничего из того, что говорилось, шепталось или выкрикивалось за этим столом. А из нижних чинов, что трудились вечерами в указанном заведении, больше половины оказались потом в числе двухсот добровольцев, что были внесены Балком в списки довольствия первых двух рот морского спецназа…

Очевидный душевный подъем в среде деятельной части офицерства Порт-Артура, наметившийся с появлением в крепости полулегендарной фигуры «первого абордажника флота», конечно же, был замечен и женской половиной крепостного общества, как без этого…

Но, увы, в большинстве женских сердец той же возрастной категории поселились лишь грусть и ревность.

Виной всему была эта рыжеволосая стервочка Гаршина, которая каким-то непостижимым образом сумела приворожить к себе героя с «Варяга», причем чуть ли не в первый же день его появления в городе! И теперь кроме нее, своих офицеров-собутыльников и этого проклятого японского металлолома под Тигровым Хвостом Василий Балк не видел ничего в упор. И никого…

Некоторым слабым утешением служило то, что, похоже, больше всего внимания он уделял все-таки металлолому…

Известие о начале войны с Японией наш «Наварин» встретил в Либаве.

В состоянии, совершенно не отвечающем боевому своему предназначению. Вся артиллерия броненосца, за исключением мелкокалиберной, была с корабля снята, отправлена в завод, а по поводу шестидюймовок ходил упорный слух о грядущей замене их на современные, системы Кане, с длиною ствола 45 калибров.

В первых числах февраля, учитывая общее состояние дел, а также то, что теперь в Кронштадте и Питере кинутся, конечно же, достраивать новые броненосцы и крейсера, и до нас руки, скорее всего, скоро не дойдут, Бруно Карлович разрешил мне съездить проведать прихварывающего брата.

Каково же было мое удивление, когда буквально на второй день пребывания в Николаеве меня нашла телеграмма с предписанием немедленно вернуться на броненосец. Простившись с родными и братом, с последним, как оказалось, уже навсегда, я поспешил на вокзал и уже вечером обосновался в вагоне курьерского поезда.