И они пропитывались ароматом мускуса, ванили и его любви.
Просыпалась я в слезах. Садилась на кровати, заворачиваясь в ужасное ватное одеяло и не знала, где была граница воспоминаний и желаний.
Больно.
Закруглённые лепестки черёмухи сыпались на наружный карниз окна. Они устилали ржавое железо таким плотным слоем, что я в пять утра рисовала на нём буквы, продавливая инициалы «М» и «П», а затем обводила сердечком. И первый трамвай, который был похитителем сна, здоровался со мной, мигая фарами.
Ранним майским утром я открыла третью комнату.
Тот самый кабинет. И окунулась в пастораль жизни модистки.
Ключ долго не поворачивался в замке. Наверно, потому что оба были моими ровесниками, а может, потому что бабушка запретила маленькой мне совать свою курносый нос в её шкатулки. Я не знаю. Но кабинет оставался последней моей связью с реальным миром. Не тем, который я нарисовала в своём воображении. А тем, что я оберегала в своих воспоминаниях.
Пахло мятным маслом и пылью. Я прошла вдоль стены, возле которой стоял портновский манекен.
На нём висело бабушкино платье из болотно-зелёного льна. Я встала позади и подняла рукава, как бы примеряя наряд. Мне понравилось.
На полу стояли коробки. Я не хотела их открывать. А вот старый сундук, который бабуля привезла с ярмарки мастеров, просто манил своими тайнами. Я опустилась на колени и откинула крышку. Она упёрлась в батарею и собиралась ударить меня по рукам, но мой взгляд приковался к куклам, что лежали на свёрнутых полотнах ткани."
"Это были не пижонские Барби, а старые куклы с детскими лицами и блестящими волосами.
У них непомерно большие глаза с пластиковыми ресницами. Наряды просто сводили с ума своей детальностью. Вот у рыжеволосой — платье цвета пыльной розы и кружевные оборки. На ногах — вязанные крючком носочки, а на голове шляпка с искусственными розами. Или вон на той брюнетке хлопковый костюм в полоску для пикника. Вместо туфель — башмачки без каблука, но зато со шнурками. А блондинка в траурном наряде из чёрного кружева.
У неё одной прямые волосы, которые заплетены в косу, и она лежит такой короной на голове, а сбоку шляпка-таблетка с короткой вуалью.
Бабуля разрешала играть в этих кукол, в то время как дома фарфоровые принцессы могли только стоять напоказ, и трогать их руками запрещалось. Я не понимала, зачем мне покупать таких красавиц и не давать их. Я могла только смотреть и мечтать, что вот когда останусь дома, поставлю стул к серванту, вскарабкаюсь и сниму одну из кукол.
